Рыцарь-ворон
Шрифт:
Зрители ответили на эти слова топотом ног, выкриками и свистом, выражавшими одобрение решением государя.
Красивое лицо Филиппа де Буажи осветилось радостью. Де Турнель же склонил голову, и Эдель не было видно выражение его лица, но вся поза проигравшего говорила о том, что он едва сдерживается от злости.
Король между тем поднял руку, и трубы протрубили вновь. Когда воцарилась тишина, его величество крикнул:
– А теперь прекрасная королева турнира вручит победителю свой приз! И да будет всем известно, что тот, кому она подарит рукав, завтра станет ее супругом!
Он подал руку Эдель, и она, трепеща, оперлась на нее и сошла с возвышения, на котором находилась ложа, и подошла к рыцарям, поднявшимся с колен. Де Буажи смотрел на приближающуюся молодую женщину своими светлыми, пронзительными, как у хищной птицы, глазами, словно пожирая ее. Он плотоядно улыбался, предвкушая свою награду. Де Турнель же по-прежнему стоял, опустив голову, но он был выше Эдель, и теперь она видела, каким темным от гнева было у него лицо.
«Я боюсь их обоих... Страшно боюсь. О, Боже, дай мне силы сделать правильный выбор!»
Она резким движением оторвала свой рукав и протянула его Антуану де Турнелю:
– Вы храбро бились сегодня на турнире, граф, и я награждаю вас.
– Голос ее задыхался и дрожал, но был громок и слышен всем.
Сзади, из ложи, ахнула королева. Король пробормотал очередное «черт побери!» В толпе тоже произошло заметное волнение. Никто не ожидал такого ее выбора.
Граф де Турнель медленно поднял голову. Изумление, недоверие, радость, гордость, - все это попеременно отразилось в обычно замкнутых чертах его смуглого лица. Он снял перчатку, протянул руку и, взяв из дрожащих пальцев королевы турнира зеленый рукав, прижал его к груди. Де Буажи же побагровел и, казалось, его вот-вот хватит удар, - а шрам на его лбу, наоборот, стал белым.
Но это было еще не все, что хотела сказать Эдель. Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду, и все так же громко произнесла:
– Я прошу также его величество короля и мессира герольдмейстера, как главного распорядителя турнира, выяснить, не произошло ли что-нибудь во второй схватке с подпругой седла лошади графа де Турнеля!
Королева, кажется, снова взвизгнула. Король возмутился:
– Вы забываетесь, мадам! Ваши слова говорят о том, что вы выражаете сомнение в выигрыше герцога.
– Я далека от этого, ваше величество, - уже тише, но твердо сказала Эдель.
– Однако, являясь королевой сегодняшнего турнира, я имею право потребовать, чтобы чистота победы герцога де Буажи была подтверждена.
– Черт побери! Отлично, мы займемся этим, обещаю вам, мадам. Но, когда это будет выполнено, и вы убедитесь в том, что ваши подозрения совершенно необоснованны, - вы измените свое решение? Ваша рука должна быть вручена победителю.
– Разве, сир?
– удивилась Эдель.
– Мне помнится, - простите мою дерзость, - что и вы, и ее величество говорили о том, что выбор предоставлен мне, и что я могу выбрать достойного. И, положа руку на сердце, разве не любой из дравшихся сегодня был достоин стать моим избранником?
– Хм. Да, действительно, мы говорили это... Что ж. Вы выбрали себе супруга, мадам Карлайл, и завтра в полдень предстанете с ним перед алтарем. Да будет так. Поздравляю, граф де Турнель.
И, едва кивнув головой графу, король, весьма недовольный, вернулся в ложу к своей жене, которая не скрывала ярости и шипела оттуда, как разъяренная кошка.
Свадебный пир был в самом разгаре. Гости были все уже навеселе; кубки, вначале исправно поднимавшиеся за новобрачных, давно уже опорожнялись безо всяких здравиц; придворные менестрели охрипли, устав воспевать прошедшее ристалище, доблесть и храбрость сражавшихся на нем рыцарей, славных победителей (а ими были признаны все-таки, после расследования, двое - и Турнель, и Буажи) и красоту королевы турнира.
Сидя на помосте между королем и тем, кто отныне стал ее мужем перед богом и людьми, Эдель боялась смотреть на супруга и почти не поднимала глаз. По правде говоря, она надеялась, что он оправдает свою репутацию пьяницы. Предстоящая брачная ночь страшила ее. Если бы он напился до бесчувствия... Но де Турнель, хоть и выпил изрядно, пьяным не выглядел. Руки его не дрожали, взгляд оставался ясен.Эдель он почти не говорил, за исключением пары коротких вопросов о ее предпочтениях в еде и винах. Ни изысканных комплиментов, ни куртуазной беседы. Она, однако, была лишь рада этому. Она страшилась этого человека... и жалела о решении отдать ему свою руку. Филипп де Буажи, - который сидел здесь же, на возвышении, по левую руку от короля и по правую от королевы, как второй победитель турнира, - казался ей сейчас куда менее опасным.
...В церкви, где венчались Эдель и де Турнель, только и было разговоров, что о подпруге лошади последнего, которая, действительно, оказалась перерезанной. И о том, что паж графа, уличенный в этом преступлении, был найден на конюшне с кинжалом в груди; и о том, что де Турнель не собирался скрывать, что это дело его рук, заявив во всеуслышание, что сам расправился с негодяем, предавшим его.
Юноша, - совсем молоденький, шестнадцатилетний паренек, - по слухам, так и не признался, подкупил ли его кто на столь подлое дело, или он сам, по каким-то причинам, решился на это. Пажа особо не жалели; но все же такое наказание сочли чересчур суровым. Эдель же пришла в ужас, услышав все это. Она и представить себе не могла, что ее муж окажется таким жестоким. Она сама бы вынесла всё; но мысль о том, что и с Диком он будет так же беспощаден, леденила душу.
Она собралась с духом и все же бросила на него быстрый взгляд. Он не был таким красавцем, как герцог де Буажи; и все же не было в нем и ничего отталкивающего. Следы невоздержанных возлияний и неизвестной ужасной болезни еще не оставили на нем свой след. Обыкновенное мужское лицо: жесткие черты, крупный нос, густые брови, четко очерченные скулы с выступающими желваками. Он не носил, вопреки норманнскому обычаю, бороды, - так же, как и де Буажи. Густая седина в черных волосах, глубоко запавшие глаза, горькие складки у крепко сжатого рта и тонкие, но заметные продольные морщины на высоком лбу говорили о какой-то затаенной боли или перенесенных страданиях.
Нет, он не выглядел таким уж злодеем. Мрачным, неразговорчивым, грозным - да. Но не жестоким. Лучше б Эдель не слышала ничего про того пажа... Она невольно вспомнила, что, кажется, видела этого несчастного на ристалище. Пажей там, у шатра де Турнеля, было двое; они стояли рядом и, когда после первой схватки рыцарь подъехал к ним, один из них помог ему спешиться и проверил сбрую и седло, а второй в это время вынес целое копье, взамен переломленного. Первый был, помнится, тоненький как тростинка и черненький; второй же - светловолосый и крупный юноша с бледным лицом. Кого же убил граф? О Боже, прости несчастному все его грехи... И все же, накануне своей свадьбы пойти на убийство - какое злодейство!..
Ниже помоста располагались столы для менее привилегированной знати. За одним, самым дальним, находился Лайонел, но Эдель со своего места даже не видела его. За ближайшим же к королевскому помосту столом сидели двое неудачливых женихов Эдель - Обри д’Эпернон и Клод д’Антраг. Монасье не смог присоединиться к пирующим: он сломал обе ноги.
Аквитанский рыцарь тоже был тяжело ранен, но явился на торжество, превозмогая боль. Он привлекал всеобщее внимание, и Эдель тоже несколько раз посматривала на него с сочувствием. Пол-лица молодого человека было обмотано тряпками, сквозь которые кое-где уже сочилась кровь. Ни есть, ни пить он не мог, и просто сидел, неподвижно уставившись в одну точку единственным глазом.