Чтение онлайн

Перерыли караулку, губу, сбегали в казарму, в оружейку… Автомата не было. Казаков запаниковал, такое ЧП, в его караул! Вызвал капитана, что делать, звонить дежурному по части? Алексеев начал поиски методически, приказав всем оставаться на месте. Он нашел автомат во дворе караула, под бревном, в снегу.

— Это старики, конечно, молодые не додумаются… Ну, епи твою мать, вот сволочи! — говорил он обрадованному Казакову. — Как зачем он им? Да любому местному предложи, он тебя в жопу поцелует! Продают Калашниковы, вот что делают! А местные автоматный стволик вставляют в ствол охотничьего ружья. С виду ружье-ружьем, а косулю можно уложить за два километра. И цена известна — восемьдесят рублей… Это последний раз дали, хорошо, вовремя спохватились, нашли автомат в Ледяной. Один связист продал… Надо сказать особисту, пусть расследование проводит, найдет эту курвину… Конечно, рассчитывали — лейтенант молодой, можно как хочешь натянуть. Сколько раз говорил, следи за оружием, Казаков!

Ловко размахнувшись, Гранин разрубил топором надвое банку китайской тушенки. Поставил на печку, разогреть замерзшую в камень свинину.

Казаков, Фишнер и Коровин томились душой.

Сегодня Гранин со своим взводом ездил заготавливать дрова для кухни. Добрались чуть ли не до Шимановска и только там нашел спирт. Купил две бутылки. Пригласил гостей, охотно принявших участие в расходах. После Нового года в магазине на «Б» спиртное не продавали. Белоус запретил. До дальнейшего, мол, распоряжения.

Фишнер покручивал транзистор, Казаков принес в банке воду, запивать спирт.

«Среди широких масс трудящихся Советского Союза зреет глубокое недовольство внутренней политикой кремлевских ревизионистов, — китайская дикторша запиналась на трудных словах. — Народные массы все чаще и чаще задумываются над необходимостью изменения этой политики…»

Фишнер разбавлял спирт водой, остальные предпочитали неразбавленный.

«Нет никакого сомнения, что антинародная внутренняя политика советских империалистов в конце концов приведет к взрыву народного возмущения…»

— Ну, бараны, — жуя, покачал головой Коровин. — На кого рассчитаны эти передачи? Слушать невозможно!

— Они, бляди, не сомневаются, что мы вот-вот пойдем громить райкомы и вешать их секретарей! — согласился Казаков.

— Ну да, а армия будет спокойно наблюдать. Давайте, мол, ребята, этого за яйца повесьте, а туда бензинчику подлейте, — сказал Гранин.

— Да даже не в армии дело! — загорячился вдруг тихоня Фишнер. — Допустим даже, что этот блядский взрыв недовольства произойдет! Кто эти народные массы? Колхозники, шахтеры или почтальоны? Это же полстраны нужно перестрелять! Что вы думаете, все эти профессиональные дармоеды и бездельники, все эти инструкторы горкомов и инспекторы из обкомов, пропагандисты, агитаторы и массовики-затейники будут спокойно ожидать, пока их прогонят? Или просто члены партии, которые поближе к кормушкам? Да это же миллионы пышущих здоровьем мужиков! Попробуй их разгони! Да каждый из них отца своего зарежет, лишь бы не лишиться летних путевок и сидения в президиуме в рабочее время! Взрыв народного возмущения! Только эти долбоебы из Пекина и могут мечтать об этом!

— Да что там говорить! — сказал Казаков. — Они думают, что мы только и ждем этого взрыва, уссыкаемся от нетерпения… Погнали еще по одной!

Фишнер выключил транзистор…

— Зайди ко мне на минутку, Казаков! Поговорим насчет автомата, — громко, на весь штаб, сказал старший лейтенант Светлов, «Молчи-молчи», начальник Особого отдела.

В небольшом кабинете было не по-военному уютно. Шторы на окнах, старенький диванчик, цветок в горшке. В углу на табурете небольшой сейф. На чистом письменном столе два стакана, набитые десятками безукоризненно отточенных карандашей.

— Я тоже ломаю голову, кто мог это сделать? Не представляешь себе? Конечно, такое представить трудно, это чистейшее вредительство.

Старший лейтенант вынул из стола карандаш и начал его затачивать.

— Все это ерунда, мол, охотники на косуль с Калашниковыми ходят. Тут, знаешь, определенная часть населения вооружается совсем для другой цели. А наши солдаты иногда с ними пособничают… Может, Сон это сделал?

— Да что вы, он же в карауле на угольном складе был!

— Может, Студенников?

— Нет, что он, дурак, в своем карауле?

— Вот мы все говорим, говорим о бдительности, а как заходит вопрос о том, чтобы проанализировать действия своего подчиненного или товарища, так сразу отмахиваемся, что ты, он-то тут ни при чем… Это наша общая беда. Бдительность теряем… Казалось бы, пустяки, разговоры за бутылкой, обсуждение случайно услышанной враждебной передачи… Но на деле за этим кроется нечто большее… И иногда только мы способны правильно в этом разобраться, дать политическую оценку… При условии, конечно, тесной связи с людьми… Если есть желание помочь органам… В этом деле с автоматом я разберусь, найду концы. А тебя прошу, если что, на твой взгляд, покажется странным или просто необычным, ты понимаешь, ты человек грамотный… Прошу, заходи без стеснения, всегда буду рад. Дружба с нами никому не вредит…

Улыбнулся и добавил:

— Наша контора может быть полезна не только в армии! Ну, будем считать, знакомство состоялось! Не забывай о моей просьбе, Казаков. Иди, служи!

Наводчик второго расчета надрывно кашлял, дергаясь и широко раскрывая рот. Над ним стоял капитан Кушник, вокруг кровати сгрудились батарейцы, серьезные и притихшие.

— Его надо в медсанбат, — говорили. — Смотрите, товарищ капитан, он же болен. Он всю батарею гриппом заразит.

Капитан Кушник, некрасивый человек с глубоко сидящими глазами, самый глупый и безобидный из командиров батарей, принимать решение не торопился. Он еще раз потрогал лоб больного.

— Температуры нет… В госпитале не примут, раз нет температуры… Начальник госпиталя приказал гнать всех на хер, у кого нет температуры… А температуры у него нет, твою гроба мать!

Солдаты зашумели. Коновалы в этом медсанбате, они и лечить не умеют. Какая очередь к доктору каждое утро! Хорошо, если попадешь к медику-лейтенанту, тот и лекарство может дать. А если сам майор на приеме, так тот только насмехается, нарисует зеленкой крест на животе и иди в казарму, здоров, на тебе дрова возить можно! Он только температуру признает, чтоб сачки не ходили, а госпиталь все равно набит придурками, фельдшера своих знакомых устраивают… А на фурункулы и не смотрит, никто из-за них шею повернуть не может.

— Тихо, салаги, раскричались тут! — прикрикнул Кушник. — Можно, конечно, потереть ему перцем подмышкой, сделать температуру… Да где его взять? Тоже не выход, растуды твою деда медного мать, майор унюхает, еще на губу его упечет… А в пятницу на боевые стрельбы едем, в рот тебе, чтоб голова не шаталась… Оверьянов приказал, чтоб весь личный состав на все сто процентов выезжал, все дурные и больные, никого не оставлять в казарме. Что ж делать, твою в милую душу мать?

Все обрадовались, вот это новость, на стрельбы, хоть вырвемся на пару недель из этой вонючей Ледяной!..

Три батареи, почти три десятка машин, с зажженными фарами, осторожно продвигались по узкой дороге между сопками.

Майор Оверьянов беспрерывно высовывался из кабины, оглядывал длинную колонну. Хоть бы доехали без происшествий, беспокоился, водители еще ни разу за руль не садились, хоть бы доехали. Он строго следил за скоростью, не больше тридцати километров в час…

В восемь утра Оверьянов торжественным и тихим голосом объявил тревогу минометным батареям. Он был несколько разочарован отсутствием фактора внезапности, хотя предупредил офицеров, чтоб не болтали в казармах об учениях. В полвосьмого батареи были уже одеты для дальней дороги, матрацы увязаны, большие треугольные футляры с дальномерами сложены у дверей.