Сапоги — лицо офицера
Шрифт:
Теличко маялся в нерешительности, поглядывая на Надю. Господи, это же дите еще, что делать…
— Хотите, я свой альбом покажу? — спросила она.
Надя положила перед ним толстый альбом в оранжевом плюшевом переплете, подсела поближе.
На первой странице была приклеена фотография в рамке из неумело нарисованных цветов. Паренек в кепке сидел, положив руки на колени, на фоне надписи: «Розы срываю, сирень берегу, всех забываю, тебя не могу!» Далее шли вырезанные из газет и журналов картинки — цветы, многоэтажные дома, пляж на Черном море, толстощекие малыши… Под каждой вырезкой аккуратно написано от руки, что изображено. Тщательно обведенные рамкой афоризмы о верной дружбе, о богатстве, которое ничто по сравнению с любовью…
Надя сидела, прижавшись к Теличко, тихим голосом давая пояснения.
Теличко решился.
— Что-то мне плохо… Наверное, выпил лишнего… Пойду прогуляюсь, — сказал он, неестественно улыбнулся и взял полушубок.
— Вы вернетесь? — тревожно спросила Надя.
Он кивнул и быстро вышел. Почти бежал по тропинке через сопки, к казарме…
Напрямик, через редколесье, взмокший Казаков карабкался по склону сопки.
Должен успеть, поглядывал он на часы, полтора часа еще. Выскочил на дальний край поляны возле Центра и в ужасе остановился. Батареи стояли строем перед машинами, в стороне прохаживались Оверьянов и высокий офицер в папахе, поглядывали на приближавшегося Казакова.
— Вот, пожалуйста, еще один! — огорченно сказал Оверьянов.
Командующий артиллерией дивизии полковник Исакович, с крупным носом и твердым подбородком, нахмурившись, смотрел на лейтенанта.
— Я вам уже говорил, товарищ полковник, — тихо сказал Оверьянов. — Пользуются молодые лейтенанты моей мягкотелостью. Человеческого обращения они не понимают. Хуже солдат! Пропьянствовали два дня… Не все, конечно. Это Казаков, один из главных пьяниц, заводила.
— Вы где отсутствовали двое суток, лейтенант? — загремел полковник. — У вас сегодня боевые стрельбы! Где вы пропадали, какое преступление совершили?! Откуда я знаю, может, вы людей убивали! Сколько человек вы убили, лейтенант? Отвечайте!
— Не кричите! — прошипел Казаков, косясь на строй. — Я убил восьмерых!
Полковник смотрел налитыми кровью глазами.
— Вы падшая личность, лейтенант! — на лице его было презрение. — Идите в строй!
Исакович повернулся к Оверьянову.
— Примерно накажите его! Кто еще отсутствует?
— Гранина и Батова нет, товарищ полковник…
— Гном на три часа раньше тревогу объявил, — прошептал Коровин Казакову. — И что у них всех за мания, комедию перед строем ломать! Онанисты какие-то…
Капитан Алексеев незаметно подтолкнул его плечом, молчи уже, допрыгались…
— Сегодня обслуживает стрельбы батарея Алексеева! — громко объявил Оверьянов. — В первый день должны отстреляться комбаты, завтра командиры взводов! По машинам!
Через поляну тяжело бежали Гранин и Батов…
Батарея развернулась безукоризненно. Полковник, майор и командиры батарей стояли в стороне, возле машин взвода управления, наблюдали. Даже издали было видно, как доволен Алексеев — потирал руки, суетился больше обычного.
Быстро расчистили снег вокруг минометов, сделали брустверы. В сторону наблюдательного пункта удалялись фигурки связистов — тянули телефонную связь.
Исакович с офицерами уехали на наблюдательный пункт.
Коровин с Курко, окруженные солдатами, с проклятиями пытались отвинтить с мины предохранительный колпачок. Казаков беспокойно топтался возле телефона.
— Что вы там мудохаетесь! — кричал он.
— Да пошел ты… — нервничал Коровин, красный от напряжения, на коленях стоя в снегу.
Колпачок не откручивался.
Из подъехавшей машины выпрыгнул Кушник, смущенно улыбаясь и делая руками успокоительные знаки.
— Вот, Оверьянов прислал… Не волнуйтесь, я мешать не буду, твою мать со смыком, посижу в сторонке…
Чего волноваться, понятно, Оверьянов отправил тебя с НП, чтоб глаза не мозолил. Боится, оскандалишься со стрельбой перед Исаковичем, вот и разыграл беспокойство, поезжай, мол, посмотри, как бы молодые лейтенанты там не наделали чего…
Курко радостно заорал и поднял над головой отвинченный колпачок.
— Не могли раньше сказать, кретины! — орал он, — Колпачок с правой резьбой, а мы думали, что он, как у людей, с левой!
И почти сразу же закричал телефонист.
«Прицел…! Ориентир…! Заряд третий! Первый миномет, одна мина! Огонь!»
Казаков поспешно схватил шнур.
— Первый выстрел я сделаю! Разрешите, ребята!
Мина мягко скользнула в ствол. Наводчик последний раз посмотрел в прицел.
— Рты откройте! Огонь!
Корректировал стрельбу Алексеев и, судя по быстроте команд, стрелял удачно. Когда же телефонист передал: «Батарея, шесть мин, беглый огонь!», поняли, капитан накрыл цель. Шесть минут, молодец! Телефонист крикнул:
— Капитан благодарит батарею!
Солдаты обрадованно запрыгали. Лейтенанты заулыбались.
Потом стрелял Оверьянов, хорошо стрелял, ничего удивительного, стрелять он умеет. Синюк израсходовал много выстрелов, но все же, видно, выкрутился. «Батарея, отбой!» — передал по телефону майор…
Не выходя из машины, полковник Исакович подозвал лейтенантов.
— Поздравляю вас с первой боевой стрельбой! Справились хорошо! Завтра продолжим! — Полковник посмотрел на Казакова. — Я снимаю взыскание, лейтенант!
В столовой Оверьянова позвали к телефону. Возвратился он быстрым шагом.
— Тревога всем батареям! — озабоченно сказал майор. — Быстро, выезжаем через полчаса! Китайцы начали военные действия на Уссури! Ничего пока не известно… В полку боевая готовность номер один. Командир приказал немедленно возвращаться…
Тревожное время
Вторую неделю офицеры жили в казармах. Спали в каптерках, на впритык поставленных солдатских кроватях. В столовой повара накрывали роскошные, по армейским понятиям, столы. Полные миски мяса, селедка с луком, на больших противнях жарили картошку, правда, мерзлую, даже винегрет приготовили. Кисель был сладчайший. Вот ведь, могут же кормить нормально, когда не воруют…
Решительно отодвинув от себя кисель, капитан Синюк поучал:
— Кто хочет остаться мужчиной, поменьше хлебайте эту мерзость! В него медик бром добавляет, чтоб у солдат не слишком шишки дышали! Кто не верит, может попробовать…
Лейтенанты недоверчиво смотрели, не разыгрывает ли Синюк, отодвигали стаканы, капитан Бабошин хохотал, выпивая их порции, мне это не грозит, я уже свое отгулял…
Тревога первых дней прошла.
Занятия продолжались, только проверяющих стало больше, начальники маялись от безделья.