Чтение онлайн

Однажды с ними приехал капитан Кушник, как обычно, значительно более, чем другие, пьяный. Он был полон рвения, несмотря на то, что его здесь ничего не касалось, иди в свою батарею и там разоряйся.

— Что это там у вас, твою распрекрасную мать, буссоль стоит так близко от позиции? — он имел неосторожность обратиться к Коровину.

Тот психанул.

— Тебя не спросил, хер моржовый с бубенчиками! Сваливай отсюда! Тебя здесь не хватало, суешь свой нос не в свою жопу! — раскричался Коровин.

— Кушник, лейтенант Коровин, прекратите! — переполошился Оверьянов. — Что вы перед солдатами скандалы устраиваете! Не горячитесь, Коровин, — он перешел на полушутливое ворчание. — Вы знаете правило? Артиллерийский офицер должен быть всегда гладко выбрит и слегка пьян!

— Слегка пьян… Чего он тут развонялся! — успокоился Коровин…

Снежный буран продолжался второй день. Не то что в поле, в столовую пробивались с трудом, сквозь плотную массу мелкого снега. Ветер налетал вихрями, шквалами, дикими порывами. Где-то в стороне он набирал силу, раскручивал все сильнее и сильнее полосы снежной пыли, глубоко вздыхал и, накопив мощь, резко, внезапно налетал. Звенели стекла, вздрагивали люди и начинали раскачиваться лампочки под потолком. К ночи становилось жутковато…

Спать рано, говорить не о чем, лейтенанты сидели на кроватях.

Курко читал книгу без обложки, нашел в казарме. Какой-то человек с французским именем шестую страницу размышлял о своей любви к Эмилии.

Батов, по обыкновению, причесывался.

Панкин пришивал подворотничок.

Теличко писал письмо.

— Меня солдаты на политзанятиях спрашивают, что такое оппортунизм? — неожиданно сказал Батов. — Мол, пишут везде и говорят всегда, а что это такое? А я откуда знаю, говорю. Кто не коммунист, тот оппортунист, так по-моему…

— Не бери дурное в голову! — засмеялся Курко.

— Нет, без балды! — обрадовался найденной теме Батов. — Они меня, бляди, заябывают вопросами, чувствуют, что я в этом деле не тяну… То с этими черными… Говорю им, в Южной Африке фашизм, негры, значит, недовольны, ширится народно-освободительное движение, жгут там чего-то… А меня спрашивают, как же их не убивать, если они на голову садятся? С ними только так и надо. Были у нас в городе негры, студенты, наглые страшно… Вот и выкручивайся.

— А ты им скажи, учитесь, мол, интернациональной дружбе у наших руководителей, — вставил Петров. — Они по телевизору такие засосы отваливают всяким черным! Ни одного случая не упускают.

— Ох, подхватят, бедолаги, какой-нибудь триппер, потом хлопот не оберутся! — сказал Казаков.

— Это профессиональный риск, — сказал Панкин. — Для нас стараются, с воспитательной целью.

— Одни воспитатели кругом… — буркнул Коровин. — Ты посмотри, вот тебе Петя Кушник, ничтожество, хоть и безобидный, а он тоже воспитатель…

— Больше всего мне нравится, когда говорят, что солдат надо воспитывать! При этом предполагается, что воспитатели — это все, кто старше по званию. И мы в том числе. Будь ты пьянчугой, дураком, блядуном, лентяем, трусом, — все равно, ты воспитатель! Это я или ты воспитатель? Или бзделоватый Алексеев воспитатель, или Синюк? Не говоря уже о Кушнике… Никто не спросит, почему одни обязаны воспитывать других? Меня, например, почему должен воспитывать какой-нибудь дурак, вроде майора Курицына? Что он, больше меня учился, больше книг прочел, больше с интересными людьми говорил или его душевные качества несравнимо выше моих? Неясно… Раз он майор, значит он мой воспитатель… Или возьмите Оверьянова! — горячился Толя Теличко.

— Кстати, о нем, — сказал Батов. — Пора ему дать кликуху! Как же назвать… Может, «Гном»?

Все согласились, «Гном» подходит…

За дверью раздался топот. Незнакомые солдаты, полностью залепленные снегом, входили с лыжами в руках. Высокий офицер командовал, лыжи сюда, оружие вот сюда, марш в коридор отряхнуть снег, ложиться прямо на пол, отдыхать, подъем в шесть. Через несколько минут странное подразделение улеглось в углу казармы, не раздеваясь. Только один, часовой, в куртке и с Калашниковым без приклада, остался сидеть на табуретке.

— Десантники! — догадались все.

Старший лейтенант, командир десантников, укладывался на свободную кровать, не спеша рассказывал. Утром рота получила приказ сделать марш-бросок, на лыжах. Начальство узнало, что в Белогорье пурга, и обрадовалось, приказали идти на лыжах до Центра, переночевать и завтра к десяти вернуться. Вот они и шли десять часов на лыжах, сорок километров.

— Сорок километров! — ахнули слушатели. — По такой погоде?! Да о чем они думают?!

— А о чем они могут думать, им-то не идти! — улыбнулся десантник. — Солдатам полезно, такое они вряд ли когда увидят… Да и я никому не пожелаю… Завтра рано вставать… Как мы не заблудились, непонятно, пропали бы к черту…

Лейтенанты уважительно молчали.

Минометчики ждали, когда заснет часовой на табуретке. Он заснул через час. Смельчаки начали прокрадываться между кроватями, осторожно отвинчивали с гимнастерок десантников красивые военные значки — спортивные, парашютные, классности, «Отличник боевой и политической подготовки»…

Измученные солдаты спали, не ворочаясь, громко сопя, открыв рты…

Так вечер за вечером, не спеша, незаметно, дни складывались в недели, третья уже заканчивалась, вот-вот отстреляемся и по домам, хватит нам мороза, прикидывали, сколько осталось, офицеры.

Да и больно раздражала неуемная склонность Оверьянова к вечерним построениям. Добро бы, куражился перед солдатами, так нет, требовал, чтоб все выслушивали его пьяную чушь. Пил он каждодневно, забыли уж, который день подряд, а после ужина желал общения. Конечно, почему не пить, если есть возможность. Не имеющие такой возможности лейтенанты ворчали и злились.

Стоя на правом фланге своих батарей, они со злобой смотрели на майора.

Обычная тема — скоро стрельбы, батареи небоеспособны, солдаты распустились, офицеры манкируют свои обязанности. Майор говорил, повторялся, ворчливо грозил, но матом не ругался. Это удивляло и усиливало неприязнь.

Остановившись перед третьей батареей, майор неожиданно схватил за руку солдата и выдернул его из строя.

— Я запомнил вас, ефрейтор! — закричал Оверьянов. — Я еще вчера приказал вам снять этот свитер! Почему вы носите свитер под гимнастеркой? Почему вы нарушаете форму одежды, ефрейтор? Это прямое неповиновение! Снимай это, мерзавец, сейчас же, перед строем, пусть тебе стыдно будет! Холодно? А мне не холодно? Почему мне не холодно, а я тебе уже в отцы гожусь!

Оверьянов схватил свитер, наступил на него ногой, сильно дернул, оторвал рукав, бросил его на пол. Тяжело дыша, прошелся перед строем, резко повернулся и крикнул: