Чтение онлайн

Наконец, при содействии м-ра Чейза, который неуклонно поддерживал эту идею, а также секретаря Кэмерона, полномочия были предоставлены.

Очень немногие кентуккийские лоялисты были тверды и искренни в своих убеждениях. Но в генерале Лесли Кумбсе соединились все их лучшие качества. В своем письме м-ру Линкольну, он отмечал: «Руссо лоялен и отважен, но слишком горяч, чтобы руководить таким делом».

После того, как Руссо с разрешением сформировать 20 рот вернулся назад, «The Louisville Courier», который лишь прикрывался тонким слоем лояльности, очень резко оценил это назначение. Даже «The Louisville Journal» смеялся до тех пор, пока в лагере не собралась половина полка.

Встреча ведущих лоялистов штата состоялась в Луисвилле, в офисе Джеймса Спида, впоследствии ставшего Генеральным Прокурором Соединенных Штатов. Гарретт Дэвис, Брамлетт, Бойл и большая часть других граждан Луисвилле были против. Они опасались, что из-за этого на предстоящих выборах верх одержат сецессионисты. Спид и Баллардс были за. Также и Сэмюэл Ласк — старый судья из графства Гаррард, который в течение всего времени обсуждения, стараясь сдержать себя, сидел совершенно спокойно, но потом вскочил, и с силой ударив кулаком по столу, воскликнул:

— Не должно быть двух полков, чтобы защитить наш старый флаг! Клянусь Богом, сэр, у него будет тридцать!

В конце концов, была принята резолюция о том, что, когда придет пора, никто не будет против того, чтобы Руссо провел мобилизацию и командовал войсками, но было бы крайне неразумно заниматься этим делом в Кентукки именно сейчас.

В значительной степени против своей воли и заявив, что еще никогда в жизни он не был так унижен, Руссо разбил свой лагерь на индианском берегу. После выборов некоторые сецессионисты, узнав, что он предложил перевести своих людей в Луисвилл, очень серьезно протестовали, умоляя его воздержаться и, таким образом, избегать кровопролития, которое, как они заявляли, в таком случае обязательно произойдет.

— Джентльмены, — отвечал он, — мои люди, как и вы — кентуккийцы. Я сам родился в Кентукки. Наши дома стоят на земле Кентукки. Мы организовали защиту нашей общей родины, а кровопролитие — это то, чему мы обучаемся. И если кто-нибудь из граждан Луисвилла сочтет разумным при нашем появлении устроить его, я скажу вам, как перед Богом — вы получите его в таком количестве, что вам его надолго хватит!

На следующий день его бригада спокойно прошла по городу. Позднее, после множества сражений, Руссо заслужил и славу, и две звезды — он был достоин и того, и другого.

Я провел последние дни июля в Западной Вирджинии, вместе с войсками генерала Дж. Д. Кокса, который, двигаясь очень быстро, упорно преследовал Генри А. Уайза в долине Канова-Ривер. Между ними произошло несколько небольших стычек, которые в первый год войны мы обычно называли битвами.

Как и во всех остальные горные районы, долина Канова-Ривер была чрезвычайно лояльна. Повсюду флаги Союза, и люди очень нам радовались. Мы буквально дышали в затылок врагу — и в самом деле, не раз наши храбрые кавалеристы ели горячий завтрак, который мятежники готовили для себя.

В двух милях к западу от Чарлстона на пороге фермерского дома сидело около дюжины его обитателей — наша колонна в тот момент проходила мимо. Фермер крепко пожал нам руки. «Я рад видеть федеральную армию, — сказал он. — Меня гоняли как собаку, и нам приходилось прятаться в горах, потому что я за Союз». Его жена воскликнула: «Слава Богу, наконец-то вы здесь, а значит, настал час нашего освобождения. Я всегда говорила, что Господь на нашей стороне и что он поможет нам».

Две женщины были ярыми мятежницами. Они не проклинали янки, но желали, чтобы каждый урожденный южанин, который занимал свое место в наших рядах, был убит. В этот момент мимо крыльца к колодцу за водой прошел один из солдат — он родился и вырос в этом графстве. Одна из женщин обратилась ко мне, и в ее глазах совершенно ясно отражалось то, что она думала:

— Надеюсь, его убьют! Если бы у меня был пистолет, я бы его застрелила. Ну, конечно! Я вижу справа у вас на поясе револьвер, не так ли? Если бы я раньше его заметила, я бы воспользовалась им!

Предполагая, что я мог бы воспрепятствовать попытке совершить это, я спросил:

— Вы уверены, что убили бы его?

— О, да, я в последнее время я много практиковалась именно для этого.

Ее подруга заверила меня, что она день и ночь молится за Джефферсона Дэвиса. Если его войска будут изгнаны из Вирджинии, она уедет в один из штатов Залива. В армии генерала Уайза служили ее брат и жених, и они дали нам свои имена вполне серьезно попросив, чтобы с ними обращались хорошо, если их возьмут в плен. При расставании, она пожала мне руку: «Ну, хоть вы и аболиционист, я надеюсь, что с вами будет все хорошо!»

Пожилой человек, который за свои юнионистские убеждения сидел в тюрьме, был невероятно счастлив видеть наши войска. Он вскарабкался на лежавший у обочины большой камень и произнес речь, в которой довольно забавно смешались восторженные благодарности Богу и федеральной армии.

Женщины со слезами на глазах рассказывали нам, с каким нетерпением они ожидали появления нашего флага, о том, как грабили их дома, охотились за мужьями, хватали, мучили и сажали в тюрьму. Довольно экстравагантно к приветствиям присоединились негры, размахивая флагами, словно лесоруб топором, почти вдвое согнувшись от смеха и выкрикивая — «Ура массе Линкольну!»

В тринадцати милях далее Чарлстона, мы оставили позади то, что мы высокомерно называли «флотом» — четыре маленьких колесных парохода.

Жители этих горных районов используют старые деньги Новой Англии и говорят о «четырех с половиной пенсах» и «девяти пенсах».

Далее мы шли вдоль берега реки, и чем дальше, тем все более изрезанными становился нависающий над ним горный хребет, превращаясь в плотный ряд поросших лесом пирамидальных холмов. Было жарко. Как жарило нас солнце в тесной и узкой долине! Снаряжение каждого солдата весило около тридцати фунтов, а пройти за день двадцать миль — весьма нелегкая задача.

Один из рядовых, который служил в 1-м Кентуккийском пехотном [90] в течение трех месяцев, оказался девушкой. Она с большой стойкостью выполняла все свои обязанности во время стоянки и никогда не покидала ряды даже во время самого трудного марша. Она была маленького роста, в плотно, до самого подбородка застегнутом мундире. Ее начали подозревать по ее женской манере надевать чулки, а после того, как ее осмотрел хирург, выяснилось, что она — женщина — и ей около двадцати лет. Ее исключили из полка, но, тем не менее, отправили в Колумбус, поскольку некоторые ее высказывания давали основания предполагать, что она была шпионкой Конфедерации.