Чтение онлайн

Повстанцы построились у кромки леса. Чтобы подойти к ним, Гвардия была вынуждена идти по узкой полосе земли, с трех сторон подвергавшейся ураганному обстрелу. Они прошли под этим ливнем из пуль, спешились, сломали высокий зигзагообразный забор, потом провели лошадей, снова оседлали их, построились, и с любимым кличем «Фримонт и Союз», непрерывно стреляя, бросились на врага.

Битва была недолгой и кровопролитной. Хоть и было их в 13 раз меньше, каждый гвардеец вел себя так, словно он устал от своей жизни. Они совершенно обезумели и овладели ситуацией. Поначалу конфедераты сражались хорошо, но очень скоро они запаниковали — многие побросали оружие и кинулись в разные стороны.

Гвардия проломила ряды мятежников и преследовала их во всех направлениях — в лесу, за лесом, на дорогах, в городе, — и, наконец, водрузила старый флаг над корт-хаузом [102] Спрингфилда, где он не реял на ветру со дня гибели Лайона.

Вооруженный револьвером и карабином Кольта, каждый гвардеец мог сделать 12 выстрелов. После первого залпа у них уже не было времени на перезарядку, и (единственный случай такого рода в начале войны) — почти всю оставшуюся часть работы они выполнили с помощью сабли. Когда они вновь собрались вместе, почти у каждого по клинку стекали капли крови.

Из их 150-ти лошадей 120 получили ранения. Под сержантом погибло три лошади. Одному рядовому пуля прострелила коробочку с ваксой, которая лежала в его кармане. Их общие потери составили 50 человек, 16 были убиты.

— Интересно, будут ли они теперь называть нас игрушечными солдатами и малышами в перчатках? — спросил один из раненых.

На соседней койке лежал мой старый школьный товарищ. Он пожал мне руку, его глаза блестели.

— Вас серьезно ранили? — спросил я.

— Больно, но не смертельно. О, это был славный бой!

Да, это был славный бой. Уилсонс-Крик прославился дважды. В первый раз — тысяча наших людей пролила там свою кровь, словно воду, и храбрый Лайон отдал свою жизнь «ради нашей дорогой страны». Двумя месяцами позднее он снова стал свидетелем славного сражения нашей Гвардии, которое в те мрачные дни, когда наше Дело казалось безнадежным, взволновало сердце каждого юниониста нашей страны. Он навсегда станет частью истории и обретет бессмертие в песнях и народной памяти.

Майор нашей армии Фрэнк Дж. Уайт во время битвы находился в плену у мятежников. Незадолго до их разгрома, четырнадцать человек под командованием капитана из Южной Каролины вместе с ним отправились в лагерь генерала Прайса. В доме, где они переночевали, его хозяин — фермер — смело объявил себя юнионистом. Он думал, что Уайт был одним из мятежников, но улучив удобный момент, майор прошептал ему:

— Я — юнионист, и я у них в плену. Немедленно сообщите в Спрингфилд — мои люди освободят меня.

Мятежники, оставив снаружи одного часового, улеглись спать — Уайт находился в той же комнате. Затем фермер отправил в Спрингфилд своего двенадцатилетнего сына — верхом на лошади, на 14 миль от дома. В три часа утра 26 гвардейцев окружили дом и захватили всех, кто там был. Майор Уайт сразу же принял командование, а потом разместил своих гвардейцев вместе с удрученными конфедератами.

В то время как они вечером, сидя у костра, ожидали ужин, капитан мятежников заметил:

— Майор, у нас есть немного свободного времени, и я уверен, что получу большое удовольствие, просмотрев ваши документы.

Затем он почти час изучал все имеющиеся у Уайта бумаги. А наутро, когда все снова собрались у костра в ожидании завтрака, майор тихо сказал:

— Капитан, мы немного отдохнули, и я думаю, что тоже получу большое удовольствие от ваших бумаг.

После чего он тщательно изучил все документы мятежников. Уайт с триумфом вернулся в Спрингфилд, ведя под конвоем своих бывших тюремщиков. Между ним и капитаном из Южной Каролины возникла дружба, которая продолжалась все те несколько дней, когда будучи отпущенным под честное слово, он оставался в нашем лагере — они и обедали, и спали в одной палатке.

Жители Спрингфилда восторженно встретили наши войска, люди приветствовали их с неописуемой радостью — ведь они были верны Союзу и более 11-ти недель находились под властью мятежников. Из каких-то неведомых тайников внезапно появились десятки флагов, беженцы вновь заселили свои дома, и нас приветствовали сотни радостных людей, кричавших «Ура!» и неистово размахивающих шляпами и платками.

Фримонт был вынужден изменить свою «Прокламацию об освобождении», но обстоятельства были сильнее Линкольна. Негры непрерывным потоком вливались в наш лагерь, и Фримонт ни разу и никому не дал разрешения хоть одного из них отправить обратно. Один из рабов украл лошадь, накинул ей на шею самодельную веревочную уздечку и, не имея ни седла, ни шпор и чепрака, из лагеря Прайса отправился в штаб-квартиру Фримонта, и, таким образом, проехал более 80-ти миль, потратив на это путешествие 18 часов.

В Спрингфилде к нам присоединилась бригада регулярных войск под командованием генерала Стерджиса, выехавшего из Канзас-Сити. Они находилась под очень жесткой дисциплиной, и все их ресурсы, приобретенные как у мятежников, так и юнионистов, были оплачены золотом. Стерджис тогда был очень «консервативным», и некоторые из наших людей обвиняли его в нелояльности. Но, как и сотни других, жестокая война очень быстро просветила его. Наши симпатии вскоре стали его симпатиями. А затем, сражаясь в Потомакской армии, он одержал множество побед и наград.

Также к нам присоединилась Канзасская волонтерская бригада под командованием генерала «Джима» Лейна. Они вели себя совершенно не так, как люди Стерджиса. Слишком много накипело в их сердцах, и, словно ураган, они пронеслись вдоль миссурийской границы. Равнодушные к приказам Президента и всем другим приказам, которые им не нравились, они взяли более 2 000 рабов и несколькими партиями отправили их в Канзас. Если хозяин раба был лоялистом, они серьезно относились к оценке его негра — они выдавали хозяину расписку, которая гласила, что этот раб, которого зовут так-то, оценен в столько-то сотен долларов, «утерян во время марша Канзасской бригады», и советовали ему жаловаться кому угодно, вплоть до Конгресса!

По некоторым необъяснимым законам, именно денди, дураки и сверхъестественные хвастуны часто служат в штабах, но штаб Фримонта состоял из чрезвычайно приятных людей. Многие из них объездили весь мир, и под их увлекательные рассказы утекло много часов, проведенных вечернего лагерного костра.

31-го октября, охраняемые вооруженным сопровождением корреспонденты, посетили место битвы при Уилсонс-Крик, в десяти милях к югу от Спрингфилда.

Вся эта местность изрезана глубокими оврагами, изобилует скалами и дубовыми кустарниками. Осторожно пробираясь через них, копыто моей лошади с глухим и гулким звуком наткнулось на человеческий череп. Чуть дальше, все еще одетый в мундир, лежал скелет, коему выпало огромное несчастье пролежать здесь три месяца под проливными дождями и палящим солнцем. Голова его была сильно повреждена, и хотя плоти на его лице почти не осталось, мне все же постоянно казалось, что оно еще хранит следы испытанных им невыразимых мук. Это было в небольшой рощице, в нескольких ярдах от места боя. Беднягу — мертвого или умирающего — отнесли туда во время сражения, а затем забыли о нем. Вероятно, в общем списке наших потерь, напротив его имени стоит горькая пометка — «Пропал без вести».

Очень многие захоронения раскопали волки. Везде валялись ранцы, лошадиные кости, ботинки, обрывки одежды, ружья, патроны и осколки. В стволах деревьев засели тысячи пуль, и более сотни их пострадали от пушечных ядер. Один из этих хрупких дубов — около фута в диаметре — был словно ножом срезан ударом шестидюймового снаряда.