Чтение онлайн

Мы были не у дел? Вряд ли.

Несколькими месяцами ранее разведка SOG заметила тенденцию, которую мы подтвердили в поле: с выводом большинства боевых подразделений США и почти полным отсутствием южновьетнамских сил, противостоящих NVA вдоль лаосской границы, северовьетнамцы начали перемещать свои подразделения, свою систему снабжения — фактически саму систему Тропы Хо Ши Мина — внутрь Южного Вьетнама. Дороги, которые заканчивались в Лаосе, теперь скрытно змеились в Южный Вьетнам, пояса зенитных орудий ползли на восток, и там, где когда-то у NVA внутри Южного Вьетнама был единственный бастион — долина Ашау — подобные редуты формировались в полудюжине отдаленных пограничных долин. Огромная территория была уступлена противнику без единого выстрела.

С уменьшением количества американцев во Вьетнаме и увеличением числа солдат NVA поблизости опасность для наших оставшихся подразделений была велика. Кто-то должен был проникнуть в эти новые прибежища и следить за этой растущей угрозой. Таким образом, нашей новой зоной разведывательных операций стала десятимильная полоса вдоль границы Южного Вьетнама с Лаосом, от Демилитаризованной зоны на севере до долины Ладранг к юго-западу от Плейку. Нам больше не нужно было пересекать границу, чтобы разведывать Тропу Хо Ши Мина, потому что она сама пришла к нам.

В наших разведывательных группах за время моего отпуска произошло не так уж много, потому что мы приноравливались к новому району действий, а большая часть авиационной поддержки была направлена на южновьетнамское вторжение в Лаос. Хотя им практически пришлось связать его, штаб SOG убедил Джо Уокера покинуть РГ "Калифорния" и стать инструктором по тактике разведки в разведывательной школе SOG около Сайгона. Он едва успел передать команду новому Один-Ноль, штаб-сержанту Чарльзу Клейтону, как она оказалась втянута в тяжелую перестрелку, в которой были ранены все трое американцев — Клейтон, Гален Массельман и Тоби Тодд. Отправившийся с ними доброволец, капитан Роберт Каморс-младший, также был ранен.

К счастью, за время моего отсутствия мы больше не потеряли ни одного человека.

В моем первом после возвращения вылете на Кови с капитаном Гэри Арментраутом мы пролетали над Дакто, и хотя я отсутствовал всего пять недель, он выглядел как город-призрак, его деревянные постройки были разобраны, палатки исчезли, вся база была почти заброшена, за исключением нашей стартовой площадки. Однако в пятнадцати милях отсюда северовьетнамская армия выглядела сильнее, чем когда-либо. Война менялась тревожным, настораживающим образом.

Для нас, однако, это был тихий день. У нас не было групп, которые нужно было высадить или забрать, а у групп в поле не было ничего важного, чтобы доложить об этом. Весь день мы летали, описывая широкие круги, разговаривая и слушая музыку, передаваемую Радио Вооруженных Сил. В середине дня Арментраут спросил: "Джон, ты когда-нибудь катался на лыжах?"

"Немного", — сказал я, — "в Миннесоте".

"А катался ли ты когда-нибудь по облакам?" Чтобы показать мне, он перевел OV-10 в ленивый разворот с набором высоты, поднимаясь, поднимаясь, пока мы не достигли вершины пухлой кучевой горы. "Тебе это понравится", — пообещал он, когда мы спикировали вдоль кромки склона, держась достаточно близко к его краю, чтобы оставаться на солнце, поворачивая и кренясь, и ехали вниз, вниз, вниз, пока не перепрыгнули его последний холм и не принялись искать другую гору. Так мы провели остаток дня, по очереди катаясь по небу, скользя по эфирным склонам вне досягаемости зенитного огня, далеко за пределами любых мыслей о войне.

Несколько дней спустя другой пилот OV-10, известный как "Орлиный глаз" за свою способность находить даже сильно замаскированные цели для авиаударов, показал полную противоположность Арментрауту. Я спросил, есть ли у него какая-нибудь секретная техника, которой он мог бы поделиться?

Орлиный Глаз помедлил, а затем заявил: "Я покажу, как я это делаю".

Мы пошли вниз по спирали, и когда выровнялись, оказались на уровне деревьев — прямо на уровне — ныряя и выписывая виражи среди угрожающих холмов, возвышающихся над нами. Директива Седьмой воздушной армии требовала, чтобы самолеты FAC летали не ниже 2500 футов (762 м) над уровнем земли, угрожая нарушителям выговорами и даже наказаниями по Статье 15 [81] . Но вот тут мы, в 100 футах над джунглями, так низко, объяснил Орлиный Глаз, что он мог видеть сквозь большую часть маскировки северовьетнамцев. "С 2500 футов мне не найти ни черта", — жаловался он, — "поэтому я рискую огнем с земли и выговорами, но я нахожу ублюдков". По его словам, бюрократию ВВС беспокоила не опасность для пилотов, а вероятность повредить самолет. А что он будет делать, если в его самолете будут попадания из АК — доказательство того, что он был ниже 2500 футов? "Тогда я солгу и скажу паркетным умникам, что вел огонь для одной из ваших разведгрупп". Это было единственным оправданием для FAC, получившего попадание из АК. Затем все, что ему предстояло — купить наземному экипажу по ящику пива за каждое пулевое отверстие — если они обнаружат их раньше него.

В какой-то степени мы все обходили правила или нарушали их. Когда у истребителей оставались боеприпасы после высадки или эвакуации группы, нам приходилось их где-то сбрасывать, потому что было небезопасно отправлять их домой со снаряженными бомбами и напалмом. Часто в официальном шестикилометровом районе действий группы, который был согласован с послом США во Вьентьяне, не было стоящей цели. Тогда выбор был вслепую сбросить их там, чтобы удовлетворить посла, или сообщить, что они были сброшены в этой разрешенной зоне, но на самом деле потратить их там, где они могли что-то поразить. Честно говоря, в большинстве случаев мы делали последнее — мы лгали. Так, например, мы уводили истребители на десять миль от заявленной цели и вместо этого бомбили место, где неделю назад я видел отблеск того, что могло быть лобовым стеклом грузовика, или хребет, где мы попали под зенитный огонь. Иногда это было только для личного удовлетворения: в течение трех месяцев после гибели Дэвида Микстера, когда мне надо было разгрузить авиацию, мы бомбили одинокий склон холма, где он погиб.

В некоторые дни у нас не было групп на земле, и район был настолько затянут, что мы знали, что никого не высадим. Тогда мы отправлялись исследовать, воздушные туристы, блуждающие везде, где хотели, на северо-востоке Камбоджи или юге Лаоса. В одной из таких экспедиций пилот вел наш OV-10 всего в пятидесяти футах над рекой Секонг, крупным притоком могучего Меконга, временами опускаясь ниже верхушек деревьев. Обогнув излучину, мы наткнулись на лодку со снабжением, севшую на мель на песчаной отмели, заваленную 100-килограммовыми мешками с рисом. Когда мы проносились мимо, трое северовьетнамцев прыгнули головой вперед в воду, спасая свои жизни. Мой пилот развернулся, выровнялся и выпустил ракеты, которые пронеслись по воде, словно брошенные камни, а затем врезались в лодку, разнеся ее в клочья. Вражеские солдаты открыли огонь, но мы исчезли прежде, чем они успели как следует прицелиться. Мы проследовали вниз по реке до Аттапы, крупнейшего города на юге Лаоса и самой западной точки, где я когда-либо был. Расположенный в излучине реки шириной в милю под плато Боловен, Аттапы был меньше Контума, с населением, возможно, 5000 человек. Когда мы кружили на 2500 футов, я посмотрел вниз на старую французскую провинциальную штаб-квартиру, похожую на дом на южной плантации, и на грузовики NVA, смело разъезжающие по улицам среди бела дня. Я никогда не видел лучшей для обороны местности: речной барьер под плато, на подходах с востока, севера и юга открытые луга на десять миль. Один танковый батальон, поддерживаемый артиллерией или авиацией, должен был бы удерживать Аттапы вечно.

Как, черт возьми, Королевская лаосская армия потеряла этот город?

В тот день, исследуя Лаос, я пропустил приезд генерала Крейтона Абрамса, командующего американскими войсками во Вьетнаме, когда он посетил нашу базу, чтобы вручить Крест за выдающиеся заслуги сержанту Гэри "Майку" Роузу, медику, проявившему храбрость во время операции "Попутный ветер".

Перед церемонией генерал Абрамс осмотрел разложенные разведывательное снаряжение и вооружение, и встретился с РГ "Западная Вирджиния", сопровождаемый Один-Ноль Роном Найтом. Абрамс задал несколько вопросов Один-Один Ларри Крамеру. Впечатленный его восторженными ответами, Абрамс повернулся к Найту. "Я вижу здесь такой высокий моральный дух", — сказал четырехзвездный генерал. "Что вы делаете, чтобы побудить своих молодых людей рисковать жизнью на столь позднем этапе войны?"

Ответ для Найта был очевиден. "Ерунда, сэр, нам не нужно ничего делать, чтобы мотивировать людей. Они просто обычные старые заурядные солдаты спецназа".

Стоявший рядом Наездник Кови Лоуэлл Стивенс не мог поверить в реакцию генерала. Вены на голове Абрамса вздулись, когда он рявкнул: "Проклятье, сержант, я не спрашивал, что вы думаете…" Остальное было бессвязным набором ругательств. Это поразило Стивенса.

После того, как Абрамс прикрепил медаль на грудь Роуза, Стивенс вернулся в Кантри Клуб и нашел Карпентера, пьяного в свой выходной, в старых мешковатых форменных шортах, натянутых высоко на живот. Когда Стивенс описал то, что он только что видел, Карпентер воскликнул: "Вот сукин сын!" Карп возмущенно натянул шлепанцы для душа, повесил на шею бутылку "Краун Роял" в синем мешке и заявил: "Я хочу видеть этого чертового генерала, который говорит гадости о спецназе!"

Тем временем Абрамс отправился в кинотеатр лагеря и обратился ко всему подразделению. Добравшись до боковой двери кинотеатра, Карпентер остановился, его здравый смысл временно восстановился. Но дьявол материализовался рядом с ним в образе Лоуэлла Стивенса, который прошептал: "Карпентер, ты не будешь заслуживать ни волоска на твоей десантной заднице, если не пойдешь туда и не покажешь этому ублюдку, как выглядит настоящий Зеленый берет".

Карп подтянул шорты и вышел на сцену в двадцати футах от Абрамса — изумленная публика наблюдала, как пьяный, полуголый Карпентер кланяется, улыбается и машет рукой. Бог улыбнулся SOG в тот день, поскольку все в кинотеатре видели Карпентера, кроме Абрамса, который был так поглощен собственной речью, что не повернул головы и не увидел, как Стивенс оттаскивает Карпа.