Чтение онлайн

Больные со всей долины были собраны в деревне Рог. Симон, ежедневно рискуя, навещал заражённых, подбадривая их, даря надежду. Со всего Миллена в Эн`Итель съезжались опытные целители, травники и искусники эсэдо. Джайхэт Норина обещал безвозмездно прислать нескольких чародеев, заклинателей Жизни и Света. Но прежде чем те прибыли владетель успел заразиться, коварная болезнь, будто затаившись, внезапно раскрылась, когда её уже никто не ожидал.

Все усилия врачевателей оказались напрасны, не помогли травы и составы эсэдиров. Норинцы смогли спасти тех, кого лиловая цейда коснулась совсем не давно, остальным не могло помочь даже самое сильное чародейство.

Умирающие молили о смерти, просили даровать им милость, а потом сжечь тела. Симон, оказавшийся сам в их числе, понимал, что иначе нельзя. Если нет возможности спасти тех, кто болен, то остаётся ценою жертвы победить саму болезнь.

Он и другие добровольно приняли яд Тихий Сон, и наконец обрели умиротворение. Деревня Рог была сожжена.

Смерть отца глубоко потрясла Эжена, но он утешал себя мыслью, что вопреки судьбе смог сохранить жизнь хотя бы Поль. Пророчицу держали взаперти, не позволяя покидать особняка де Ителей, хотя она и просила дать ей возможность принять неизбежную участь.

Лиловая цейда была побеждена, но художницу это не спасло. С того самого дня, как умер Симон в ней будто что-то сломалось. Не болезнь, а великое горе пожирало её изнутри. Неисполненное пророчество неподъёмной ношей давило на Поль, заставив потерять смысл существования. Эжен старался, как мог утешить и приободрить, но тщетно. Она умирала, каждый день становясь всё бледнее, худее, слабее…

Чародеи только разводили руками.

Поль уже давно не писала картин. Жизнь покинула её, и в ещё живом теле тлели, постепенно угасая, остатки разума.

— Поль…

Эжен с тоской смотрел на посеревшее личико художницы. Девушка лежала на пышной подушке, безучастно устремив взгляд в никуда. Карие глаза, будто ослепшие, смотрели сквозь предметы. Уже несколько дней она ничего не ела и не пила, и была уже не в силах встать.

Каждый день де Итель пытался накормить художницу, принося самые лакомые кушанья, но все его попытки оказывались напрасны. Он часами просиживал у её кровати, сдерживая бессильные слёзы, и давя порывы взять девушку за руку.

— Поль… прости… Не оставляй меня…

Он не ждал ответа. Но однажды её совсем исхудавшее тельце дёрнулось, и художница посмотрела на Вьюрка лихорадочно горящими глазами. Едва слышно Поль прошептала:

— Мой светлый благодетель… прошу, дайте мне кусок холста… и уголёк…

Не веря своим ушам, Эжен стремглав бросился к её вещям, и быстро нашёл нужное.

— Вот. Что ты просила.

Девушка попыталась подняться, но сил совсем не было, де Итель протянул руки:

— Позволь помочь.

Художница кивнула. Осторожно приподняв её, Эжен подложил ещё одну подушку, помогая сесть. Положив кусок холста на колени, девушка неуверенно взяла в левую руку уголёк. Пальцы жутко тряслись, оставляя на белой поверхности едва заметные следы. Эжен с надеждой и страхом смотрел на дрожащие ладони.

Но тщетно. После недолгих попыток, на холсте остались лишь неровные линии, полустёртые ребром маленькой ладошки. Опустив голову, девушка протянула ткань Вьюрку, и больше ничего не сказала.

В один из последующих дней она просто не открыла глаз.

До крови прикусив губу, и с мокрыми от слёз глазами, Эжен сам вознёс Поль на погребальный костёр. И в первый и последний раз поцеловал таинственную пророчицу, прежде чем бросить пылающий факел.

Позже он, поднявшись на самый высокий из скальных пиков, окружавших долину, развеял её прах. И оставил на холодном камне вырезанную кинжалом погребальную надпись: «Ты пришла из ниоткуда и ушла в никуда, но навеки осталась в моём сердце».

Эжен стоял на продуваемой ветрами каменной площадке, и плакал. Слёзы, не прекращаясь, текли по его лицу. Во рту горчили воспоминания. Он с болью в сердце вспоминал несдержанное обещание, и предсмертные слова отца, наказывающие беречь пророчицу.

Простите, отец… я не смог… но, я знаю, вы смотрите на меня из Пепелища, и гордитесь мной… Теперь я Лазурный Князь, отец! Никто из де Ителей не поднимался так высоко! И ты прости меня, Поль! Я всегда любил тебя, проникся любовью с того самого первого дня, но так и не смог сказать тебе об этом… я ведь даже не узнал твоего настоящего имени, не раскрыл тайны твоего дара… Воистину насмешка судьбы!

Вьюрок ещё долго говорил, и хлещущий ветер заглушал его слова. Ему было безразлично, сердце требовало отдать последний долг, прежде чем принять корону из клыка лазурного дракона.

Когда-то Дэя считалась величайшим городом в Старой Ольтрии и во всей пустыне Фер-Арун, а её цитадель Сердце Бури, словно подпирающая небеса, по праву именовалась неприступной. Но те годы уже давно позади: стены из жёлтого кирпича ныне искрошились и осели, а от величественной твердыни Песчаного Шаха остались только полуразрушенные башни.

Этот город ещё не мёртв, но и живым его назвать трудно. Как рассказал имперским посланникам старик у колодца: Песчаный Шах увёл на войну всех мужчин способных держаться в седле. Маски воинов надели даже на ещё ни разу не брившихся юнцов. В Дэе остались лишь женщины, дети и немощные старцы — отныне единственные жители этого царства пыли и ветра.

Ольтрийцы долго не хотели открывать ворота отряду Лунца, не веря в безобидные намерения наёмников, и сделали это лишь после того, как с городским элишем переговорил чародей Стеврос.

Древние изъеденные жучками-древоточцами врата привычно раскрылись, пропуская в песчаную обитель неожиданных гостей. Обычно этим путём в город возвращались царевы налётчики, гружённые богатой добычей или же одной только тягостью потерь. Сейчас же их место занял малочисленный, но грозный отряд пришельцев из Южного Шохея. Верные Долгу шли настороженно, Лунц заранее приказал им натянуть тетивы арбалетов, готовясь к возможным сложностям.

— Здесь пахнет… печалью, — не сразу подобрав слово, заметил Кейнис.