Чтение онлайн

Путешествіе подъ гору было почти такъ же медленно, какъ и путь въ гору; крутой спускъ требовалъ величайшей осторожности; лошади измучились, едва тащили ноги. Потому мы дохали до «Рыбацкаго Отдыха» ужь въ сумерки. Сквозь потусклыя отъ дождя стекла кареты могла я различить только, что это маленькій, одноэтажный домикъ, стоящій надъ рчкою. Горы, покрытыя мглою, окружали со всхъ сторонъ мсто, которое, при хорошей погод, вроятно, могло казаться живописнымъ.

— Намъ сужденъ несчастный день, княгиня! сказалъ молодой французскій маркизъ, подходя къ нашей карет. Эта жалкая Ginguette набита народомъ, и никто, кажется, не хочетъ уступать намъ своего мста.

— Что жь это за люди? Кто эти невжды? спросила она, въ величайшемъ изумленіи отъ ихъ дерзости.

— Если не ошибаюсь, молодые ремесленники, по нмецкому правилу странствующіе по разнымъ мстамъ, что называется Wander-Jahre.

Представители различныхъ націй, составлявшихъ нашу компанію, были отправлены въ гостинницу и возвратились безъ успха. «Бурши», какъ они называютъ себя, нетерпливо ждали въ это время собственнаго ужина и, казалось, хотли оправдать поговорку, что голодный нелюбезенъ. Въ мысляхъ нашихъ возникли проекты краткіе и врные, и большая часть общества согласилась наконецъ на полюбовную сдлку. Не подлиться ли намъ съ ними своими обильными запасами? Не купить ли ихъ уступчивость? Наши «распорядители стола» уврили, что даже, накормивъ ихъ до-сыта, мы можемъ еще накормить своими припасами порядочную деревню.

Проектъ былъ принятъ, и двумъ сопровождавшимъ насъ нмцамъ дано порученіе, вызвавшее долгіе споры съ ихъ стороны передать его нашимъ противникамъ. Но послдніе длали множество оговорокъ; вопервыхъ, они хотли удержать за собою кухню; вовторыхъ, требовали, чтобъ блюда, имъ назначаемыя, переданы были непочатыми; наконецъ, чтобъ никто изъ нашей прислуги не смлъ садиться за ихъ столъ. О, какъ убійственна, оскорбительна была такая гордость!

Если я утомляю гебя, Китти, этими подробностями, то единственно для того, чтобъ ты могла хоть нсколько понять, какъ тяжело было наше положеніе, какъ продолжательны ужасные переговоры! Цлыя три четверти часа прошло въ убійственныхъ трактаціяхъ до заключенія договора. Тогда начали вылзать изъ каретъ, развязывать кушанье, начали раскутываться живыя муміи, умиравшія отъ голода; послднее дло было многосложно и отняло еще около получала. Не стану подробно говорить о длеж съ трактирными постояльцами, скажу только, что, принимая отъ насъ контрибуцію, признались, что мы поступили съ ними не только честно, но благородно и отлично. Въ-самомъ-дл, мы отдали имъ не только простыя кушанья, но и множество деликатнйшихъ блюдъ; особенно-хорошъ былъ въ томъ числ пастетъ, представлявшій феодальную крпость, надъ которою восторженный поваръ сдлалъ разввающійся флагъ съ надписью: «Hoch lebe die Dodd», то-есть: «да здравствуетъ г-жа Доддъ» — выдумка, нсколько тривіальная, и отдача пастета путешественникамъ ршена была по моему приватному назначенію.

Наконецъ мы услись за столъ; но тутъ ждала насъ новая непріятность. Блэкъ О'Дойеръ, набирая оркестръ, сдлалъ ужасную ошибку, забылъ взять музыкантовъ съ флейтами, кларнетами и рогами; и вотъ намъ грянули литавры, тромбоны и турецкіе барабаны; они гремли такъ, что могли бъ оглушить цлую армію; но тмъ и ограничивалась ихъ музыка. Этотъ нелпый промахъ заставилъ однакожь всхъ расхохотаться и, несмотря на всю досаду, мы смялась оть-души.

Мистеръ Кавендишъ извщаетъ меня, что курьеръ ждетъ, и этимъ я избавляюсь отъ непріятнаго разсказа о гибельной катастроф. Вотъ тележка курьера подъхала къ нашему крыльцу, я скажу теб, Китти, что костюмъ его чрезвычайно-живописенъ, нчто среднее между гусарскимъ и байроновскимъ.

Мистеръ Додли Виньертонъ, которому поручаю это письмо, и самъ великолпный мужчина; ты замтишь въ немъ сходство съ графомъ Д'Орсо. Но лучше сдлалъ бы онъ, еслибъ далъ мн минуту окончить это письмо, прекративъ на-минуту свои комплименты моимъ волосамъ, моему почерку и т. д. Онъ предлагаетъ привезти мн башмаки изъ Парижа; въ-самомъ-дл нмецкіе очень-дурны.

Какой онъ чудакъ, Китти! Жаль, что ему нельзя посидть у меня еще нсколько минутъ: у него такой застнчивый, нжный и вмст такой смлый видъ! Онъ говоритъ, что образъ его жизни длаетъ человка отважнымъ и самоотверженнымъ, львомъ и агнцемъ. Ты врно пригласишь его къ себ? Спшу кончить письмо и назвать себя

Я общалъ дать теб немедленное увдомленіе о возвращеніи нашего старика, и вотъ пишу, извщая тебя, что это достолюбезное обстоятельство совершилось въ пятницу, сопровождаемое, однако, эпизодами, которые, если такъ выразиться, значительно укротили порывы нашего восторга при миломъ свидань. Мы, то-есть додд-мэк-кертіевская часть семейства, сочинили отличнйшій пикникъ, такой пикникъ, о которомъ долго стали бы говорить, какъ о замчательнйшемъ пир ныншняго баденскаго сезона. Мы завербовали къ себ все знаменитйшее и по великосвтской и по кухонной части: въ цломъ город не оставалось ни индюшки съ трюфлями, ни блестящей личности: вс должны были быть за нашимъ столомъ.

Мери Анна и матушка ршили задать этимъ окончательный шагъ для побжденія всхъ сомнній и недоразумній, для «упроченія своего положенія въ обществ», какъ выражаются французы.

Пикникъ въ большомъ свт то же самое, что у насъ въ политик выборы: тутъ каждый господинъ, прежде на тебя и несмотрвшій, становится твоимъ другомъ, нисколько тмъ не обязываясь отвчать на твой поклонъ впослдствіи. Натуральное слдствіе то, что къ теб на пикникъ съзжаются люди, которыхъ иначе никакими судьбами не заманишь въ твою гостиную. Знатная госпожа, которая, на персидскомъ ковр, взглядомъ оттолкнетъ тебя съ твоею внимательностью на версту, обдая на открытомъ воздух, позволитъ теб разрзать для нея цыпленка, налить ей въ рюмку вина.

Представляю теб отгадывать причины, заставившія насъ ршиться задать пикникъ, необходимый въ нашемъ общественномъ положеніи; скажу только, что вопросъ этотъ былъ зрло обсужденъ въ нашемъ совт. Мы знали, что, разъ ршившись на такую мру, отступать ужь невозможно; знали также, что возвращеніе нашего старика отниметъ у насъ всякую возможность къ ея исполненію. Сейчасъ, или никогда — таково было положеніе длъ. О, еслибъ никогда! Но продолжаю разсказъ. Вс предзнаменованія съ самаго начала были мрачны: дождь съ утра лилъ ручьями; мы отправились въ дурномъ расположеніи духа «пріятно провести время за городомъ»; это было въ род того, какъ еслибъ человкъ, вывихнувшій ногу, намревался вальсировать. Въ замокъ Эберштейнъ, гд мы думали расположиться на обдъ, насъ не пустили; «прежде пускали, сказалъ намъ въ утшеніе привратникъ:- но многіе туристы часто вели себя неприлично, потому и вышло приказаніе не пускать». Воротъ не отпиралъ онъ; что жь намъ было длать? Поднялся горячій споръ. Явились между нами такіе, которые говорили «воротимся назадъ!» Но одержали побду т, которые желали хать дале.

И мы похали дале. Достигли наконецъ новой цли нашего странствія — маленькаго трактира на проселочной дорог; но, по прибытіи нашемъ, оказалось, что онъ биткомъ набитъ путешествующими ремесленниками. Городскіе уставы въ Германіи требуютъ, чтобъ каждый мастеровой странствовалъ годъ или два по разнымъ городамъ; тогда только ему позволяется открыть свое заведеніе на родин. Никакія убжденія, никакія просьбы не склонили этихъ молодцовъ уступить трактиръ въ наше владніе, тмъ боле, что шелъ проливной дождь.

Надобно было войдти съ ними въ переговоры; они уступили намъ переднюю комнату и удалились на кухню, а мы купили эту уступку разными състными пожертвованіями: птицею, ветчиною, пирожными и пастетомъ; все это добро было предоставлено имъ на съденіе. Раздлъ, производившійся повренными, выбранными отъ обихъ сторонъ, представлялъ интересное, хотя и продолжительное зрлище. Наконецъ, вс условія договора были исполнены, и мы сли за столъ. Тутъ представилась намъ новая неожиданность, впрочемъ, на этотъ разъ, забавная. Въ оркестр, набранномъ наскоро, оказались одни литавры и тромбоны. Можешь вообразить, каковъ былъ успхъ попытки исполнить на этихъ инструментахъ увертюру изъ «Вильгельма Теля». Едва одни изъ насъ опомнились отъ смха, другіе отъ досады, какъ страшный шумъ за дверьми привлекъ наше вниманіе. Когда же дверь отворилась — о несказанный стыдъ! — впереди хлынувшей къ намъ толпы находился батюшка, съ огромною кастрюлею въ одной рук, съ поварскимъ ножомъ въ другой!

Оказалось, что какая-то проклятая надпись на пастет измнила намъ, обнаружила ему, что всей блестящей нашей компаніи задаетъ пиръ не кто иной, какъ мистриссъ Д., и что онъ съ товарищами питается подачкою со стола своей супруги! Взбшенный унизительностью своего положенія, раздраженный нашего расточительностью, онъ выбжалъ изъ кухни и внезапно предсталъ предъ нами какъ грозное привидніе. Его сопровождала огромная толпа любопытныхъ. Сцена произошла неописанная. Не жди отъ меня и разсказа о ней — перо мое слишкомъ-слабо. Постарайся ее вообразить, если можешь, и вотъ нкоторые матеріалы для твоей фантазіи. Представь себ три десятка дамъ, всхъ возрастовъ, отъ шестнадцати до шестидесяти лтъ, и всхъ европейскихъ породъ; столько же такихъ же кавалеровъ; они и он дрожатъ, хохочутъ, въ ужас, въ стыд, въ восторг отъ «дивной штуки»; столъ опрокинутъ, кушанье и посуда разлетлись по всмъ угламъ; суматоха страшная; и, среди всего и всхъ Dodd-p`ere, въ патетическомъ дух, который изливается устами его въ отрывочныхъ восклицаніяхъ: «Spitzbuben!» — «Coquins!» — «Canaille!» — «Негодные!» — «Объдалы!» и тому подобное — фразы, очень-понятныя и безъ объяснительныхъ жестовъ. Въ одинъ мигъ никого не осталось изъ блестящихъ гостей; не думаю, чтобъ когда-нибудь свтское общество расходилось такъ поспшно и безэтикетно. Вс бжали, вс исчезли въ мгновеніе ока и на арен остались члены семейства Доддовъ предъ лицомъ Додда-отца — группа, достойная кисти живописца. Если когда-нибудь вздумаешь расписывать свою залу фресками, рекомендую этотъ сюжетъ: