Чтение онлайн

— Для одного вечера довольно! сказалъ я ему, улыбаясь, и они оба покраснли оттого, что ихъ слова разслушаны. Я закрылъ бумажникъ, и ушелъ въ другую комнату, гд играли въ вистъ и въ шахматы. Я взялъ стулъ и старался показать, что со вниманіемъ смотрю на ихъ игру, а сердце мое билось, какъ-бы хотло вырваться изъ груди. Не подумай, Бобъ, не подумай, что я трепеталъ отъ любви къ золоту. Клянусь теб, что не деньги, не жажда богатства владычествовала мною въ эту минуту. Истинная страсть игрока — остаться побдителемъ, не быть побждену, бушевала во мн. Я поставилъ бы на карту руку, честь, счастье, жизнь свою; я былъ какъ-бы въ поединк съ судьбой, и не могъ оставить мста битвы, не сокрушивъ или не сокрушившись!

Какъ жалки, ничтожны, пошлы казались мн осторожные, мелкіе разсчеты холодныхъ шахматовъ! Гд тутъ слава, ршительность, побда въ мигъ? Я въ нетерпніи вошелъ въ залу, гд танцовали. Дамы были блистательны, прекрасны. Много тутъ было существъ, много лицъ, которыми очаровались бы глаза даже разборчиве, моихъ. И съ какимъ восторгомъ вс он приняли меня! Я былъ первою знаменитостью Баденъ-Бадена; я чувствовалъ, что каждая изъ этихъ улыбающихся мн красавицъ будетъ счастлива моимъ вниманіемъ. Матушка и сестры подошли ко мн, убждая меня ангажировать плнительную графиню Б., или представиться очаровательной маркиз И.; какая-то герцогиня горла нетерпніемъ познакомиться со мною; миссъ NN съ мильйонами приданаго просила Мери Анну подвести меня къ ней. Распорядитель бала уже спрашивалъ, мазурку или вальсъ прикажу я начинать. Вс были, скажу прямо, у ногъ моихъ, а я не хотлъ и смотрть на своихъ поклонницъ и рабовъ. Да, Бобъ, я не врилъ никому и ничему. Эти локоны — фальшивы; этотъ румянецъ — изъ косметическаго магазина; эта скромная боязливость — кошечье притворство тигрицы; наивная веселость — кокетство; самая граціозность стана — дло модистки! Игра испортила, развратила мой умъ; во мн не было здороваго чувства, бодрой мысли, благороднаго увлеченія. Я ушелъ отъ нихъ черезъ нсколько минутъ. Я не танцовалъ, не представлялся ни одной изъ нихъ; я бросилъ залу, какъ-будто ни одна не стоитъ, чтобъ и говорить съ нею.

Вышедъ на открытый воздухъ, я почувствовалъ отрадное освженіе. Ночь была такъ тиха, такъ озарена звздами; чуть слышно доносились до меня голоса, обаятельно слышался шелестъ шелковаго платья изъ аллей. Но только на секунду овладла мною эта поэтическая, дивная обстановка; мигъ — и я ужь не видлъ, не слышалъ ничего, кром раздавшагося къ мозгу моемъ голоса прислужниковъ игорнаго стола: «Messieurs, faites votre jeu» — «Faites votre jeu, messieurs!» Столъ, свчи, блескъ и звонъ золота чудились мн, и я побжалъ въ свою комнату взять денегъ и возобновить игру.

Не стану утомлять тебя подробностями, зная, что на каждомъ шагу встрчу твое осужденіе. Я безъ шума вошелъ въ игорную комнату, тихо, почти украдкою приблизился къ столу: мн хотлось избжать всеобщаго вниманія хоть на минуту; потому я ставилъ маленькія суммы, и не былъ замченъ никмъ; счастье колебалось: то склонялось на мою сторону, то измняло мн; фортуна, казалось, была въ нершимости взять меня любимцемъ или отвергнуть. — «Это отъ моей же жалкой робости», подумалъ я: «когда я былъ смлъ и отваженъ, она благопріятствовала мн. Такова она во всхъ длахъ. Не рискуя, не выиграешь».

Передо мною, въ первомъ ряду, былъ свободный стулъ; молодой венгерецъ оставилъ его, потерявъ свой послдній луидоръ; я тотчасъ слъ на его мсто. Бумага, на которой записывалъ онъ свою игру, еще лежала на стол; я взялъ ее и увидлъ, что онъ игралъ чрезвычайно-опрометчиво; никакое счастье не могло поддержать человка при такой неразсчетливой систем. Надобно ставить маленькія суммы, когда не везетъ, и повышать, безостановочно повышать игру, когда счастье на твоей сторон — вотъ правила, врно-ведущія къ выигрышу; но я забылъ ихъ, увлекшись игрою: я ставилъ не по разсчету, а по страсти. Таковъ нашъ ирландскій характеръ. Не извиняюсь этимъ; беру на себя всю тяжесть ошибки. Съ благоразуміемъ я могъ бы выиграть въ эту ночь огромныя суммы; но тутъ я всталъ изъ-за стола, проигравъ три тысячи фунтовъ. Съ прежними двумя это составило пять тысячъ фунтовъ въ одинъ вечеръ! Пять тысячъ фунтовъ! они на вкъ могли бы обезпечить мою карьеру. Я потерялъ ихъ безъ наслажденія, даже безъ славы, потому-что зрители уже критиковали мою игру, единогласно находя ее неразсчетливою, глупою, дурною! Въ квартир у меня оставалось еще восемьсотъ фунтовъ — остатокъ моихъ прежнихъ выигрышей, и я провелъ остальную ночь, думая, что длать мн съ ними. Три, четыре недли назадъ, мн и въ голову не пришло бы рисковать такой огромной суммой въ игр; но теперь привычка выигрывать и проигрывать страшныя ставки, приливы и отливы богатства превозмогли всю мою разсудительность, и я ршился играть; я думалъ: «не играя, не могу отъиграться; играя, быть можетъ». И я началъ обдумывать планъ своей битвы. Я ршился идти завтра въ игорную комнату, какъ только она откроется, въ двнадцать часовъ: тогда бываютъ у столовъ лишь бдняки, складывающіеся компаніею, чтобъ поставить луидоръ. У меня нтъ знакомыхъ между ними; я могу играть, какъ лучше, не стсняясь обращенными на меня взорами пріятелей. Я буду хладнокровне, спокойне, могу углубиться въ соображеніе игры несвязанный, не развлеченный ничмъ.

Ровно въ двнадцать часовъ я вошелъ въ игорную залу. Одинъ изъ банкировъ говорилъ черезъ окно съ деревенскою двушкою; другой, сидя у стола, читалъ газету. Оба они взглянули на меня съ изумленіемъ, но почтительно поклонились, не думая, однакожь, становиться на свои мста, потому-что не могли представить, чтобъ я такъ рано пришелъ играть. Нсколько людей, бдно-одтыхъ, смиренно сидли у столовъ, дожидаясь, когда банкирамъ угодно будетъ начать игру; но банкиры не хотли и замчать ихъ.

— Во сколько часовъ открывается игорная зала? спросилъ я, какъ-бы изъ любопытства.

— Въ девять, monsieur le comte, сказалъ одинъ изъ банкировъ, свертывая газету и вынимая ключи отъ кассы; но, кром этихъ достойныхъ постителей (и онъ взглянулъ на нихъ съ видомъ презрительнйшаго состраданія) — игроковъ не бываетъ до четырехъ или даже пяти часовъ вечера.

— Такъ буду жь я у васъ раннимъ гостемъ, сказалъ я, садясь къ столу:- вотъ, для почину, двадцать наполеондоровъ.

Банкиръ стасовалъ, я снялъ и началъ играть. Началъ, говорю я, потому-что былъ единственнымъ игрокомъ: робкіе бдняки съ почтеніемъ окружили меня и изумленными глазами смотрли на невиданнаго въ кругу ихъ мильйонера. Толпа ихъ состояла изъ поселянъ, мелкихъ лавочниковъ; какой-то дряхлый, изнуренный нуждою старикъ внимательне всхъ слдилъ за каждою моею картою. Черезъ часъ я былъ въ выигрыш около двухсотъ фунтовъ, и продолжалъ ставить, по своему обыкновенію, по пяти или десяти наполеондоровъ.

— Соберите деньги и уйдите, шепнулъ мн на ухо старикъ: — для одного раза вы довольно выиграли: въ часъ получили вы больше, нежели получалъ я за два года тяжелаго труда.

— А чмъ вы занимались? спросилъ я, не поворачивая къ нему головы.

— Собственно я былъ на каедр римскаго права; но читалъ также лекціи исторіи и филологіи. Теперь я лишился мста. На минуту онъ умолкъ.

— Перестаньте же играть, началъ онъ снова:- вы опять все проиграете. Вы играете безъ разсчету. Игра идетъ «тройными полосами», а вы ставите по четыре раза.

— Herr Ephraim, я ужь остерегалъ васъ, вскричалъ банкиръ: — что если вы не перестанете мшать господамъ игрокамъ, то я васъ выведу черезъ полицію.

Старикъ задрожалъ съ ногъ до головы и торопливо началъ кланяться, прося извиненія и общаясь вести себя смирно.

— Кажется, вашъ костюмъ не такъ выгодно свидтельствуетъ о вашемъ богатств, продолжалъ банкиръ: — чтобъ давать хорошую рекомендацію вашимъ совтамъ.

— Правда ваша, господинъ банкиръ, сказалъ онъ, стараясь улыбнуться.

— Кром-того, если вы разсчитываете, что графъ, по своей доброт, дастъ вамъ талеръ по окончаніи игры, то лучшее средство заслужить такую милость — вести себя скромно и почтительно.

Лицо старика вспыхнуло заревомъ и мгновенно поблднло. Онъ хотлъ что-то сказать, но, хотя губы его шевелились, не могъ произнести ни одного звука; онъ захриплъ и упалъ къ стн. Я бросился къ нему, посадилъ его на стулъ, закричалъ, чтобъ подали вина, и влилъ ему въ ротъ рюмку. Онъ очнулся. Напрасно я настаивалъ, чтобъ онъ выпилъ еще: старикъ, благодаря меня, порывался уйдти.

— Я провожу васъ Herr Ephraim, сказалъ я:- вы такъ ослабли. Гд ваша квартира?

— Нтъ, нтъ, Herr Graf, отвчалъ онъ, давая мн титулъ, слышанный отъ банкира. — Я могу идти одинъ; я теперь ничего; я лучше пойду одинъ.

— Оставьте его, сказалъ банкиръ:- онъ стыдится, что вы увидите, какъ онъ живетъ.

Въ-самомъ-дл, старикъ стыдился, и я долженъ быль его оставить

— Теперь можемъ продолжать игру, сказалъ банкиръ, когда старикъ ушелъ.- Messieurs, faites votre jeu!

Я былъ не въ такомъ расположеніи, чтобъ играть; я не могъ позабыть о бдняк, о его оскорбленіяхъ и безпомощности. Но гордость не позволяла мн обнаружить своихъ чувствъ, потому-что надобно теб сказать, милый Бобъ, холодность, безстрастіе — правило для игрока; нарушить его значитъ нарушить приличіе, показать слабость. Но я сказалъ теб, Бобъ: голова моя была занята не игрою. Слдствія скоро обнаружились; я терялъ карту за картой.