Чтение онлайн

со мной. Одно ваше слово. Решайтесь.

Она согласилась так быстро, что потом объясняла себе это по-

мутнением рассудка. Но в ту минуту ей казалось, что, обретая

свободу, она исцелится от тоски. Через три месяца Вудбридж

бежал из Глостершира, бросив Виолу. Пациент, которого он

лечил, ослеп, употребляя приготовленное им снадобье. Деньги, что были, Вудбридж прихватил с собой. Обвенчаться они не ус-

пели. Она вернулась в Стратфорд. Ричард Хорнби, кузнец, их

сосед, выловил ее из Эйвонского водоворота и принес домой, завернув в попону своей лошади. Виола преступила черту. Ни ее

побег, ни позор, ни презрение не шли ни в какое сравнение

с самым страшным грехом, который мог совершить христианин —

лишить себя жизни. Ни церковь, ни общество этот грех не про-

щали. Уильям не мог поверить, что все это случилось с его Вио-

лой. В прошлом году он был потрясен печальной историей

обесчещенной Кэтринн Гамлетт. Она бросилась в Эйвон. Ее не

спасли. Он попытался представить степень отчаяния Виолы, ре-

шившей такой страшной ценой обрести покой, и не мог. И что

делать — не знал.

В его объятиях она погрузилась в дрему. Он осторожно уложил

ее и сам лег рядом, так, как когда-то пятилетними они впервые

уснули лицом друг к другу. Все в доме избегали общения с Виолой, кроме Уильяма, взявшего на себя все заботы о ней. Джон, отно-

сившейся к ней, как к прокаженной, поначалу попытался возра-

жать, но вскоре оставил их в покое. Вечерами Виола молча

слушала рассказы Уилла о жизни в Хогтон-Тауэре. Она не возвра-

щалась к своим злоключениям, но однажды не сдержалась.

— Ты ведь не думаешь, что я чудовище? — спросила она.

— Нет, — он сказал это так спокойно, словно давно был готов

к этому вопросу.

— Можешь ли представить себе, — с невеселой улыбкой тихо

сказала она. — Самое чудовищное, что и теперь у меня не исче-

182

ЧАСТЬ II. ГЛАВА V

зает желание ходить с высоко поднятой головой. И знаешь еще

что? — она задержала на нем взгляд и прошептала: — Я не чув-

ствую себя виноватой.

В эту минуту Уилл понял, что жизнь вернулась к ней, и пусть

пока только этим робким признанием.

— Я вот что заметил, — сказал он. — Это странно, но когда ты мол-

чишь, я знаю, о чем ты думаешь.

— Глядишь, и тебя обвинят в колдовстве, — с горькой усмешкой

ответила она.

— Кто знает? — пожал он плечами. — Лучше послушай это.

Он достал из кармана сложенный лист и прочел:

Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.

Напраслина страшнее обличенья.

И гибнет радость, коль ее судить

Должно не наше, а чужое мненье.

Как может взгляд чужих порочных глаз

Щадить во мне игру горячей крови?

Пусть грешен я, но не грешнее вас,

Мои шпионы, мастера злословья.

Я — это я, а вы грехи мои

По своему равняете примеру.

Но, может быть, я прям, а у судьи

Неправого в руках кривая мера,

И видит он в любом из ближних ложь,

Поскольку ближний на него похож!*

Это был первый сонет, прочитанный Уильямом вслух.

Впервые сонеты вошли в их жизнь с книжечкой «Песни и со-

неты» Уайета и графа Сарри, которую принес им Ричард. Они

влюбились в этот нежный, ровный, словно человеческая речь, ритм, в эти четырнадцать строк, позволявших высказать все

самое сокровенное.

* Шекспир У. Сонет 121 (пер. С. Маршака).

183

СЕРЕБРЯНЫЙ МЕРИДИАН

— Оставь это мне! — попросила Виола. — Пожалуйста!

— У меня есть еще кое-что.

Это была поэма о том, как Коллатин, хваливший перед Таркви-

нием красоту своей жены — Лукреции, тем самым невольно навлек

на нее беду. Тарквиний обесчестил Лукрецию. Уильям читал мед-

ленно. Виола слушала, и все что случилось с ней, всплывало в па-

мяти. Она узнавала свою наивность, когда приняла корыстный

интерес к себе за сочувствие, вкрадчивость и деликатность

вначале — за нежность, бессердечие — за мужество.

В разговорах с братом она вспоминала, как, запершись наверху, читала Библию в надежде найти себе оправдание и убедить себя, что сможет пережить свое падение. Ей казалось, что страдания

Иова и пророков помогут ей смириться со своим уделом. Но

тщетно. Теперь она слышала:

Мысль о страданьях ближних, может быть,

Способна облегчить... А излечить?

Она узнавала каждое слово убивавших ее сомнений.

Все, что читал Уилл, она могла слово в слово сказать о себе. Ее

глаза были сухими, она сидела, окаменев, только губы беззвучно

повторяли за ним каждое слово.

Никто цветок увядший не корит,

А все бранят разгул зимы морозной.

На жертву ль должен пасть позор и стыд?

Нет, на злодея. Не карайте грозно

Ошибки женщин. Рано или поздно,

Все зло исходит от владык мужчин,

Винить подвластных женщин нет причин*.

— Уилл! — она потянулась к нему, обняла за шею и сказала: Но жалостью своей, о милый друг,