Чтение онлайн

Пристыженно закрыв альбом, стараюсь как-то упорядочить хаос на столе. Сгребаю в кучу детали конструктора и вдруг замечаю на подоконнике то, что из них собиралось. Работа закончена только наполовину, но я почему-то уверена, что Стрелков делал это сам, без инструкции. Вряд ли есть такие наборы, из которых можно собрать типовой для нашего города панельный дом и гаражи.

Прибираясь в комнате, я нахожу все новые свидетельства того, что Матвей, очевидно, ночи напролет рисует и мастерит сумасшедшие поделки.

На стуле висят его спортивные штаны и, аккуратно свернув, я собираюсь положить их в старый шкаф, где меня встречают идеально прибранные полки. Тут царит прямо-таки спартанский порядок, и это очень сильно контрастирует с тем, что творится на письменном столе.

Надеюсь, Стрелков не разозлится за то, что я так нагло вторглась в его пространство.

Через пару часов, помыв посуду и заварив чай с мятой, я все же решаюсь присесть на постель и коснуться Мота. Глажу его по голове, убирая темные жесткие волосы ото лба, оставляю поцелуй на колючей щеке.

Он ворочается и спрашивает:

— Лада?

— Как ты, мой хороший?

Вместо ответа Стрелков вздыхает, переворачивается на другой бок и, обняв меня за талию, подтягивает ближе к себе, утыкаясь лицом мне в ноги.

Произношу тихо:

— Извини, что напросилась. Я не знаю, как себя вести.

— Я тоже, — бормочет невнятно.

— Хочешь чай? У вас на столе пакетик с сушеной мятой, надеюсь, твоя мама не будет против, что я взяла.

Мот медленно и неохотно садится, облокачивается спиной на стену и морщится. Я подаю ему кружку и замечаю, как отчаянно он прячет от меня взгляд.

— Когда похороны? — спрашиваю, пока Стрелков пьет.

— Антоха обещал позвонить, когда все порешает.

— Еще не звонил?

Матвей наконец смотрит на меня, и я цепенею. Никогда не видела в его глазах такого выражения. Мертвого. Недоброго. Чужого.

Он моргает, и веки будто смазывают эти эмоции, забирая их с собой.

— Не уверен, — отвечает.

А я делаю вывод, что вопросы в таком состоянии его раздражают. Мот отдает мне остатки чая и откидывается на подушку. Прикрыв глаза, сообщает:

— Завтра будет лучше.

— Конечно, — отзываюсь с готовностью.

И через пару минут тишины решаюсь уточнить:

— Мне уехать?

Мой голос звучит ровно, но на самом деле в горле застревает такой болючий ком, что я едва держусь, чтобы не зареветь. И чем дольше Стрелков молчит, тем больнее мне становится.

— Иди сюда, — зовет он тихо, — просто полежи рядом.

И, когда я пристраиваюсь на постели, несмело обнимая его за талию, добавляет:

— Погрей меня. Пожалуйста.

Я молча делаю, как он просит. Стараюсь, крепко зажмурившись, сосредоточиться на хорошем. На том, как приятно Матвей пахнет, как волнительно отзывается все внутри, когда он меняет положение и крепко меня обнимает. Сама нежно глажу его по руке, касаюсь губами плеча. Не хочу докучать, но хочу, чтобы Стрелков чувствовал, что я рядом. Интуитивно пока в этом вижу выход. Когда он засыпает, еще долго просто лежу рядом. Грею.

Может быть, это и правда похоже на простуду?

Когда у Мота звонит телефон, я вижу, что это Подрезов, и сама ему отвечаю. Записываю информацию о похоронах, а потом спрашиваю:

— Я…мне нужно там быть?

— Лад, без обид, Лола почти никого не хочет там видеть.

— Конечно, я понимаю.

— У нее нет теплой куртки черного цвета, может, у тебя?

— Черное пальто. Я дам. Только Матвей…он болеет.

Антон невесело усмехается:

— Придется выздороветь.

Закусив губу, заставляю себя молчать, хотя мне почему-то хочется кричать и спорить. Но сейчас это более, чем неуместно.

Поэтому я просто прощаюсь, мою кружки и, поцеловав спящего Стрелкова в скулу, уезжаю домой.

И, судя по ощущениям, волоку с собой тяжелый чемодан всего, что сегодня увидела и испытала, чтобы дома раскрыть его и постараться уложить в свою картину мира.

Матвей

Когда в моей голове темнеет, безопаснее всего отлежаться. Но если есть дела, которые нельзя отложить, я всегда встаю и выхожу из квартиры. Как если бы у вас была температура, но, узнав про несчастье близкого человека, вы бы приняли жаропонижающее и выехали на помощь. Ведь не сказали бы — у меня горло болит, давай-ка болей или умирай в другой день. Нет. Ты просто собираешься и едешь, потому что должен.

Поэтому в день похорон бабушки Илоны я встаю с постели, даже умываюсь, отыскиваю в шкафу черные вещи и выхожу из дома, где у подъезда меня уже ждет дорогущая тачка Подрезова.

Сегодня никто не ждет от меня веселья, и каждый сосредоточен на своем горе, поэтому и мое состояние проходит незамеченным. Сначала дремлю на заднем сидении, потом залипаю на отпевании в церкви. Голос у молодого батюшки успокаивающий, и мне даже кажется, что он благотворно на меня влияет. Смысл от меня ускользает, но сами интонации приводят в какое-то подобие равновесия.

Смотрю то на неподвижное лицо Алевтины Андреевны, которое не имеет ничего общего с тем, как она выглядела при жизни, то на огонек свечи в моей руке. Воск капает мне на пальцы, но жжения не ощущаю. Поэтому поначалу не понимаю, зачем Илона забирает у меня свечу и продевает ее в маленький квадрат из бумаги. После чего возвращает уже в импровизированном подсвечнике. Умно…Только мне было не больно.

— Все будет хорошо, — шепчу позже, с трудом разлепив губы и склонившись над Ба. — Мы о ней позаботимся.

Касаясь губами ленты на ее лбу, ощущаю холод, но отторжения он не вызывает. Внутри меня сейчас тоже мало живого.

Выйдя на улицу, смотрю на свои пальцы со следами воска. Недоумеваю, куда же делась свечка. Я ее куда-то поставил? Кому-то отдал?

— Мот, — зовет меня Антон.

Подняв на него взгляд, вижу, что протягивает мне уже прикуренную сигарету, потому что свою, оказывается, я только что разломал и растер табак в ладони.

Дымим, стоя на ступенях церкви рядом, плечом к плечу, и мне на секунду даже хочется к нему прислониться, но я себе не позволяю.