Чтение онлайн

— Матвей, ты удивительный. Я слушала твою маму, смотрела детские фотографии и…много поняла.

— И что же?

— Что тебя можно либо жалеть, либо восхищаться. Я выбрала второе.

Лада склоняется надо мной и оставляет нежный поцелуй на губах. А потом в замке начинает проворачиваться ключ, и она тут же отходит, заговорщицки прищурившись. И я сразу понимаю, что все, что произошло и было сказано за эти пару часов, и даже за последние несколько месяцев — надежно спрятано. Все личное всегда будет оставаться только между нами.

В коридор, чтобы встретить маму, выходим вместе. Егорова берет меня за руку и крепко сжимает, что очень кстати, потому что сердце шарашит по всей грудной клетке, прыжками поднимаясь выше, к самому горлу.

— Привет, — выдает мама едва слышно и тут же всхлипывает, зажав рот ладонью.

Потом крепко зажмуривается и, видимо, старается собраться, как и говорила Лада. Приосанивается, разворачивает плечи и смотрит на меня прямо.

Говорит:

— Я мороженое купила. Подумала, вдруг захочешь…

И все-таки начинает плакать. Машет в мою сторону рукой, когда я порываюсь сделать шаг к ней.

— Сейчас! Я сейчас, переоденусь, от меня химией воняет и ароматизатором идиотским. Как будто лимон действительно так пахнет!

— Мам, — я все-таки подхожу и обнимаю ее, — от тебя всегда так пахнет.

— Да? Кошмар какой.

Вцепляется в мою футболку на спине, вжимается лицом в грудь. Стоим так в коридоре, а Егорова, судя по шуршанию, подбирает с пола пакеты и уходит.

— Прости меня, Мот, — бормочет наконец мама, отстраняясь и вытирая мокрые щеки.

Я могу только неопределенно кивнуть, потому что за последние дни в своей голове успел обвинить ее за многое, и за это же самое простить. А потом по второму кругу.

В кухне, переодевшись в домашний розовый костюм, мама начинает неловко суетиться. Берется то за одно, то за другое, бесконечно предлагает нам шарлотку, потом выковыривает оттуда кусочек яблока и тут же пугается того, что сделала это прямо в новой силиконовой форме.

Лада хлопает себя по бедрам и бодро извещает:

— Ну, я тогда поеду.

— Я тебя отвезу, — бросаю по привычке.

И она возражает ласково:

— Ты без машины, Матвей.

Я уязвленно морщусь. Да, раньше от меня все-таки было больше пользы.

Говорю:

— Значит, просто провожу.

— Лада, а ты не останешься? — спрашивает мама с искренним удивлением.

Мы с Егоровой переглядываемся, и я вопросительно приподнимаю брови. А потом, не сдержавшись, подмигиваю. Склонив голову, она прячет улыбку за волосами и замечает:

— Не думала, что могу.

— Конечно! Почему нет? То есть если твои…если твоя…черт, с кем ты сейчас живешь, совсем забыла! Короче говоря, оставайся, если можешь. Но я надеюсь на вашу благоразумность!

Погрозив мне пальцем, мама смеется чуть хрипло и, сама себя оборвав, качает головой.

Добавляет:

— Какой бред, благоразумие в восемнадцать лет.

Рассмеявшись, Лада целует меня в скулу и говорит:

— Тогда я позвоню Вете. Пойду какой-нибудь фильм выберу. Посмотрим под мороженое?

Дождавшись моего кивка, она выходит, оставляя нас с мамой вдвоем.

С минуту оба молчим, а потом я спрашиваю:

— Зачем ты меня оставила?

Может, и следовало бы начать издалека, но по большому счету меня интересует именно это. Долго ходить вокруг можно было раньше. А сейчас, когда бабка выкатила мне нелицеприятную правду прямо в лоб, от чего я уехал с нервным срывом в клинику, уже не до расшаркиваний.

Мама поднимает на меня покрасневшие глаза и отвечает твердо:

— Потому что я тебя очень любила.

— Как можно любить ребенка от насильника?

— Матвей, — она касается моей руки, — когда-нибудь ты станешь отцом и сможешь хоть немного меня понять. Но тебе никогда не стать матерью, поэтому остается только поверить моим словам. Я тебя любила. Сразу. И очень сильно. Таких слов нет, чтобы описать, насколько. Ты — мой ребенок, и всегда им был.

Болезненный спазм пережимает горло, и мне приходится откашляться, чтобы спросить:

— Но ведь не только. Неужели не подумала, что могу быть похож на него?

— Нет. — Она вздыхает. — Слушай, я никогда не была идеальной матерью. Даже просто хорошей не была. Но, когда мама сказала мне делать аборт, я послала ее на хрен. Впервые в жизни. И это так легко мне далось, что я сама удивилась. Даже если бы она меня из дома выгнала, я бы ее не послушала. Убить свое дитя? Нет. Я на такое была не способна.

— Зачем соврала про отца? Он ведь тебя бросил? До или после беременности?

Мама убирает волосы за уши, поправляет на себе домашнюю велюровую кофту, аккуратно раскладывая на спине капюшон. После этой короткой передышки снова возвращается взглядом ко мне.

Отвечает:

— Я забеременела, и он ушел. — Заметив мой взгляд, выставляет указательный палец, дает знак не перебивать. — Не понял меня, но обвинить его в этом никто не может. Я уже была матерью, но он-то отцом не был. И, скорее всего, никогда бы не смог им стать для тебя. Так что так было лучше.

— Ты ведь его любила?

Приложив пальцы к губам, растирает их, кажется, выигрывая еще пару минут.

И соглашается:

— Да, любила. Но меньше, чем тебя. Мне хотелось сохранить эти воспоминания для своего сына. Это были счастливые отношения, такая история красивая. — Смеется горестно. — Запала на него в школе, ждала долго, потом так ярко все было… Я хотела вот так про твоего отца рассказывать.

Смотрю на маму в легком шоке. В этот момент рад тому, что препараты немного трансформировали мои эмоции, приглушив их.

Она не соврала. Она просто выдумала. Как ребенок… Как девчонка девятнадцатилетняя, вот в таком же розовом костюме, просто взяла и сочинила для меня папу.

— Честно говоря, я понимаю, что одной любви было недостаточно, — замечает мама бесстрастно. — Когда твоя бабушка смирилась с моим решением, я радостно на нее тебя и скинула. С друзьями гуляла, отношения заводила, как-то еще умудрялась работать. Вот и получилось, что оставить-то я оставила, а вырастили тебя мои мама с папой.