Чтение онлайн

Теперь по ущелью гулял только ветер. Рассказы о народовольцах-гайдуках стали враз всем неинтересны, а местное вино перестало пользоваться былым спросом. От черных глазниц пещер веяло первобытной прохладой, и если бы не несколько старых банок из под пива, валявшихся на земле, то вполне могло бы показаться, что они переместились во времени на несколько веков назад.

— Мы за этим и приехали? — спросила Ника. — За одиночеством?

— За ним не нужно куда-либо ехать, — сказал Борис. — Оно приходит само, когда его не ждешь.

— Это звучит как стихи, — заметила Ника. — Так что, мы приехали любоваться видами? — спросила она.

— Маленькое журналистское расследование, — подмигнул ей Борис.

— Мы что, ищем средневековый клад? — улыбнулась Ника.

— Одно другому не мешает, — резонно заметил Борис. — Если повезет — найдем и клад. Мальчишками, мы часто играли здесь. Ходили легенды, что во времена татаро-монгольского нашествия жителями города здесь были спрятаны горы сокровищ. Мы даже пытались их искать, но безрезультатно. Эти тоннели тянутся на многие километры, говорят, здесь даже есть небольшие храмы, специальные колодцы для воздуха и света. Есть так же помещения для домашних животных, кухни, хранилища зерна и муки. Есть даже небольшое кладбище. При осаде этот город мог продержаться на своих припасах два года. Внутри есть подземные источники, которые обеспечивали город водой. В тревожные времена все входы закрывались большими каменными дисками по два метра в диаметре, сдвинуть которые снаружи не представлялось возможным, разве что взорвать. Но в те времена восточная Европа еще не знала пороха. Я, правда, все это сам не видел, заходить далеко вглубь мы боялись, но экскурсоводы рассказывали именно так.

Борис и Ника продвигались в глубь ущелья. Окружающая обстановка настраивала на идиллический лад: щебетали птицы, благоухали терпкими ароматами разогретые черезчур щедрым солнцем полевые цветы, окружающий пейзаж дурманил романтическим колоритом. Как в дешевой латиноамериканской мелодраме, подумал Борис. Самое время заговорить о мятущейся одинокой душе, о бренности больших страстей, девочка, безусловно, пожалеет. Далее по сценарию: встреча взглядов, поцелуй… Фу, какая пошлость, какая банальность. Хотя почему пошлость? Все что естественно — банально. И чего это я ерничаю, спросил он себя. А все потому, что мне этот ребенок нравится, а я не хочу это признавать. В голове замелькали издевательские мысли, стилизованные под заголовки бульварных газет. “Известный журналист уличен в педофилии!”, “Графоман-эротоман совращает несовершеннолетних!”. Несмотря на эти мысли, Борису никак не удавалось избавиться от этого легкого, радужного настроения, которое появлялось у него, когда рядом с ним была Ника. Наверное, это что-то на гормональном уровне, думал Борис. Кризис среднего возраста. Хотя какой там, к черту, средний возраст, когда тебе тридцать шесть лет. Сумбур его мыслей прервала Ника.

— Борис, ты слышишь? Мы здесь ни одни.

Борис остановился и прислушался. Где-то недалеко играла гитара.

Играли что-то до боли знакомое. Что-то из времен его юности, даже детства. Незамысловатый мотив, нехитрые стихи дворового сочинения середины семидесятых прошлого века. За нестройным бренчанием Борис узнал почти забытые слова. ”В прекрасном замке короля, с его прекрасной королевой…” Несогласованные друг с другом строчки рассказывали о мезальянсе неизвестной королевы и придворного шута. Интрижка происходила за спиной короля — носителя “твердых парных выростов на голове” таких же, как “у многих современных копытных”. И все бы у вышеупомянутых королевы и шута было бы шоколадно, если бы об этом несанкционированном безобразии не узнал вышеупомянутый король, и не устроил шуту “прекращение жизнедеятельности организма и необратимое прекращение физиологических процессов” посредством палача. Такие дела, фратер. При этом предполагалось, что все слушающие эту песню должны жалеть ренегата-шута и бедняжку королеву, но Борис почему-то всегда больше сочувствовал обманутому королю.

Рельеф ущелья был довольно извилист, через каждые двадцать-тридцать метров река в этом месте делала поворот то вправо, то влево, ограничивая видимость для любопытствующих экскурсантов. За очередным поворотом Борису и Нике представилась следующая картина.

Перед одним из входов в катакомбы расположилась интересная по внешнему виду компания. Человек двадцать мальчишек и девчонок от пятнадцати до двадцати лет, несмотря на жару, расположились вокруг костра, в худосочной тени растущих акаций. Неподалеку было разбито несколько палаток. Несмотря на принадлежность к тому или другому полу все были одеты в голубые затертые джинсы, отличающиеся только размером и количеством заплаток. Рубашки и футболки выделялись немыслимой пестротой, равно как и прически юных отшельников. Борис с Никой подошли поближе. Несколько человек просто валялись на спальных мешках в купальниках и плавках, принимая воздушные ванны. Четверо подростков азартно резались в карты, один играл на гитаре, другой долговязый юноша сидел в позе лотоса и видимо медитировал. Почти все курили сигареты, а в воздухе явственно витал запах марихуаны. Девица с прической “взрыв на макаронной фабрике” читала довольно толстую книгу. Бросив взгляд на обложку, Борис с огромным удивлением увидел что это “Капиталъ” Карла Маркса. Типичные битники, подумал Борис. Пацифизм, буддизм, пофигизм и инфантилизм: намешено всего по чуть-чуть. “Человек человеку друг, товарищ и брат” и “Make love, not war!” Правда, выглядели они все же опрятней, чем их предшественники — хиппи семидесятых. Но их лексикон… Между собой они разговаривали так, что первые несколько минут их невозможно было понять. Для профессора Эренбурга это был настоящий лингвистический Клондайк. Пока Борис тщился понять язык современных мумбо-юмбо, Ника с интересом разглядывала это подобие интернационального табора.

— Всем привет! — поздоровался со всеми Борис.

— И тебе здравствуй, благ хома, — ответил ему рослый брюнет лет двадцати. Кроме джинсов на нем была майка-сеточка, под которой выигрышно прорисовывались его рельефные мускулы. Тело его было покрыто бронзовым загаром, как будто он регулярно посещал солярий. Подойдя ближе, Борис отметил, что у брюнета пронзительно синие глаза. Таких молодцов Лорна называла генетическими уродами, хотя Борис догадывался, что у нее просто слабость к синеглазым брюнетам.

— Мы вам не помешаем? — вежливо спросил Борис.

— Ласка жаловать в нашу общность, — ответил брюнет. — Мы однообразно рады благим хомам, которые приходят к нам с чистым разумом. Меня зовут Корин.

Борис напряг свои филологические способности и быстро сообразил, что “хома” — это от латинского “homo”, то есть человек, а “благ хома” — это добрый человек.

— Меня зовут Борис, — представился он. — А мою спутницу Ника.

Корин посмотрел на Нику и широко улыбнулся, показав белые безупречные зубы.

— Ласка жаловать, Ника. Будь моей сестрой.

Вторая часть приветствия совсем не понравилась Борису. Внезапно он почувствовал раздражение. Красавчик, подумал он, глядя на синеглазого Аполлона. Не хватает только лука и кифары. Борису и Нике предложили раскладные стульчики и довольно прохладное пиво. Затем Корин представил Борису и Нике всю свою группу. Девица, читающая Карла Маркса, отзывалась на псевдокитайское Мань-Ань, что в оригинале, наверное, звучало как Марианна или Анна-Мария, а медитирующий парень обозначился Маркусом.

— Так у вас здесь пикник, вечеринка или что-то в этом роде? — спросил Борис.

— Теперь это наш кров, серьезно сказал Корин. — Мы ушли из сити, чтобы создать здесь свою общность, и каждый благ хома может прийти сюда и стать нашим братом или сестрой.

— А чем в городе-то плохо? — спросил Борис.

— В сити ныне жить жутно, — сказал Корин. — можно потерять свою соулу.

Ага, “cоула” это, наверное, душа, — догадался Борис.

— Насколько я знаю, душа бессмертна, и забрать ее может только господь бог, — возразил он.

— Мы далеки от христианских догм, — сказал Корин, — хотя, на некоторые вещи мы бачим похожно. Вы фамильярны с отцом Варламом? — спросил он.

— Не очень близко, — сказал Борис. — Я его лучше знал, когда он был просто Валеркой. Но это было давно.

— Отец Варлам в одном прав. Тьма расползается по городу, она заполняет вас изнутри, вытесняя соулу. Мы ушли из сити, чтобы не обратится в таких же пустышек, как наши братья и сестры, что остались там.

Обычный конфликт поколений, подумал Борис. Юношеский нигилизм. Авангард контрокультуры. Куда романтичней быть изгоем общества, чем отчепослушным молодым человеком.

— Даже если вам не нравится тот образ жизни, который, как вам кажется, навязывают, совсем не обязательно так коверкать свой язык.

— А вам лепно, как шпрехают эти болванчики из “Зоны риска”? — спросил Корин. — Вы их видели?

— Видел, — сознался Борис.

Корин посмотрел ему в глаза и сказал.

— И вам они по нраву?

Борис тут заметил, что все мальчишки и девчонки оставили свои занятия и прислушиваются к их разговору, постепенно подтягиваясь к их кругу. Даже долговязый Маркус прервал свое путешествие в астрал и обратил на них свое внимание.