Чтение онлайн

Сейчас он поджидал, когда мимо его дома поведут на казнь приговоренных к смерти: трех разбойников и бродягу-пустослова из Вифлиема, смущающего народ иудейский крамольными речами. Разбойники разбойниками, они существовали во все времена, и не так опасны, как этот философствующий проходимец. Именно такие, как он, нарушают привычный уклад вещей. Все смуты из-за них.

Приговоренных к распятию обычно казнили на Голгофе — Лысой горе. Так иудеи называли один из холмов на окраине Иевусея. Под вопли беснующейся толпы их вели через весь город, а затем сажали в повозки, на которых и везли осужденных к месту казни. Вот и сейчас нарастающий гул смешавшихся восклицаний и выкриков подсказал Агасферону, что смертельная процессия уже близко. И вот, наконец, показался первый солдат римского легиона. Он шел в полном воинском облачении. На его бесстрастное лицо из под сверкающего на солнце шлема градом струились ручейки пота. За ним, конвоируемые целой кентурией, следовали осужденные. Процессия продвигалась медленно: осужденные несли на себе орудие их казни — большие римские кресты. Из одежды на них были только жалкие обрывки их одежды, из которой они сделали повязки, закрывающие их чресла, и солнце, подобно палачу, нещадно жгло их тела. Один из них, самый щуплый по своему телосложению под тяжестью непосильной ноши согнулся почти вдвое, хотя нести крест ему помогал еще один человек. В помощнике Агасферон узнал Симиона, сына Александра из Киринеи, ремесленника, который иногда покупал кое-какую мелочь в его лавке под честное слово, а за это особое доверие вместе с платой за товары приносил корзину-другую чудных маслин урожая своего тестя. Кентурион римских легионеров, опасаясь, что осужденный в одиночку не дойдет даже до окраины города, подобрал его в помощь где-то по дороге, когда тот возвращался из Яффы домой, спеша на праздник. И, несмотря на эту неожиданную помощь, осужденный еле тащился под тяжестью креста. Когда он поравнялся с домом Агасферона, остатки сил, а может, и мужества, его покинули: пошатнувшись, он упал в колючую дорожную пыль, под тень старой разросшейся магнолии. Если бы Симион не успел подхватить тяжелый крест, тот бы мог переломать осужденному ребра. Командир кентурии подал солдатам знак остановиться, затем направился к осужденному, чтобы посмотреть, что с ним стало: несмотря ни на что, этот человек должен дожить до казни и почувствовать на себе всю силу гнева и величие безграничного милосердия игемона. Но кентуриона опередил Агасферон. То, что государственный преступник лежит, пусть на дороге города, но в тени его дерева, вывело Агасферона из себя. Он подошел к лежащему на дороге человеку и несильно пнул его ногой в бок. Толпа вокруг зашумела. Осужденный поднял на него голову, и старик Агасферон увидел ясные незамутненные глаза преступника.

— Ну и что ты здесь лежишь? — спросил его купец.

— Позволь мне отдохнуть подле твоего дома, добрый человек, — охрипшим голосом обратился к старику преступник. — Не по своей воле, но я должен идти дальше, а силы мои на исходе.

Агасферон недобро усмехнулся.

— Иди, не медли. Нет тебе отдыха ни подле моего дома, ни на земле йегудимов. На кресте закончишь свой путь и сможешь отдохнуть.

Преступник внимательно посмотрел на того, в ком он тщетно искал сострадания.

— Мой путь скоро закончится, хоть и на кресте. Но твой путь будет очень долгим, и будет длиться до тех пор, пока я вновь не приду к тебе.

Когда кентурион подошел к осужденному, тот уже поднялся с пыльной дороги, и с помощью Симиона взвалив свой крест на плечи, потащился дальше. Проводив взглядом конвой с осужденными, старик Агасферон прошел в дом. Смотреть на казнь он не пошел. Да и чего он там не видел?

Вечером повеяло прохладой, пошел дождь, а на следующий день старик Агасферон исчез…

Борис смотрел на старика и не мог прийти в себя. Видение было столь ярким, что больничная палата реанимации ему казалась какой-то нереальной.

Вот ты какой, вечный странник, думал Борис. Да, от такой жизни недолго и с ума сойти. Борис представил себя на месте старика. Б-р-р! Даже подумать страшно. Идут года, все, кто тебе дорог, уходят, а ты продолжаешь жить и скитаться по земле как бесплотный дух: не зная привязанностей и не имея родного угла. Мрак! Хотя кто сказал, что моя жизнь лучше?

— Ты где это витаешь, ангелочек? — вывел его из состояния прострации Рустам.

Борис взглянул на одноклассника: на его лицо приклеилась едва заметная ухмылка.

— Очень смешно, фратер, — сказал Борис. Он взглянул на старика Христопродатиса. Тот лежал, закрыв глаза, дыхание его было ровным, похоже, он спал.

— Ладно, пошли, — сказал Борис. — Мне здесь делать нечего. Не моя епархия.

Вместе с Рустамом он вышел из палаты.

— Идем, покурим, — предложил Рустам.

— Идем, — согласился Борис.

Они вышли на улицу и сели на скамейку в тени акации. Некоторое время оба молчали, курили.

— И как твои дела? — спросил Борис Рустама.

— Лучше всех, — моментально отреагировал Рустам, — только никто не завидует.

— Ну, а как дома? — осторожно спросил Борис.

— Не знаю, — ответил Рустам. — Третью ночь сплю здесь.

— Так паршиво? — спросил Борис.

— Хуже некуда, — сказал Рустам. — Я врач реаниматор, и к тому же патологоанатом, то есть материалист по своему определению, стал паршивым мистиком с параноидальными наклонностями: боюсь вечерами выходить из дома, боюсь свою жену. Курам на смех!

Рустам нервно повел плечами, отгоняя внезапную дрожь.

— Последнее время мне стало казаться, что от нее пахнет мертвечиной. Знаешь, такой сладковатый запах с примесью формалина. На работе его совершенно не чувствую — привык. А когда нахожусь рядом с Лидкой, постоянно ощущаю этот запах, даже аромат ее духов этот запах не перебивает. Совсем нервы расшалились, — резюмировал он.

Рустам перехватил сочувствующий взгляд Бориса.

— Что смотришь? — с подозрением спросил он. — Не веришь? Думаешь, допился Рустам до ручки?

— Нет, не думаю, — сказал Борис. — Ты знаешь, я подумал над твоими словами и считаю, что ты прав: в городе действительно что-то назревает.

— Что, и тебя достало? — посочувствовал Рустам.

— Слишком много всего намешано в нашем городе, — сказал Борис. — Много, чего я не понимаю.

— Я знаю, что ничего не знаю, — подытожил Рустам.

— Именно так, — согласился Борис. — И это меня беспокоит.

Сначала Борис хотел рассказать Рустаму о своих открывшихся способностях, о тех видениях, которые к нему приходят, но, посмотрев на серого от бессонницы одноклассника, решил, что для материалиста-практика это будет слишком. Хватит с него неприятностей с женой.

— Присматривай за стариком, — на прощание сказал он Рустаму.

— Сделаю, что смогу, — заверил Рустам. — Но я не бог.

— Так и я не ангел.

— Я знаю, фратер, — сказал Рустам, — я знаю.

У Роджера, как ни странно, было почти пусто. Только где-то в углу чирикали два туриста из страны восходящего солнца, да у стойки сидел гордый сын иерусалимских гор Фридрих Изаксон. Бармен был мрачнее тучи.

— Ну, и где все? — спросил у Роджера Борис.

— На стройке, — ответил за него Изаксон.

— На какой стройке? — удивился Борис. — Развитого капитализма?

— Очевидно, сейчас твои соотечественники или занимаются постройкой баррикад, или идут на приступ Института. Ну, а остальные наблюдают: бесплатный цирк, осталось только запастись попкорном. Эх, пропал мой бизнес, — сокрушенно вздохнул Роджер. — Сейчас начнется: революция, национализация, дегенерация…

— Так что случилось?! — не вытерпел Борис.

— Да ты, фратер, вообще мышей не ловишь, — сказал Роджер. — Для обывателя ты очень хорошо прикидываешься журналистом.

— Ну, вот, — притворно вздохнул Борис. — А кабанчик-то в чем виноват? Нет, чтобы налить усталому путнику кружку пива, да объяснить по-человечески, что происходит.

— Помните, я рассказывал вам про девочку, которую покусали черные сумасшедшие собаки? — спросил Изаксон. — Так вот, бедняжку отвезли таки в Институт, где ей за сутки сделали капремонт. Чито удивительно: не осталось никаких следов укусов.