Чтение онлайн

— И кто-то захотел их забрать, потому что…?

— Потому что это «Стефано Ричи», — закатывает он глаза, будто я самая большая зануда на свете. — Они восхитительны.

— Ладно, — говорю я, когда мы заходим на кухню, и усаживаю его в уголке стола для завтрака. Устроив его, я кладу сумку на мраморную столешницу и мою руки. — Значит, кто-то украл твои поношенные, но восхитительные дедовские туфли. Но на случай, если никто не вламывался ради твоих прекрасных туфель, я потом поищу их — вдруг ты их просто положил не туда. Что-то еще?

— Моя сахарница от «Сваровски».

Я смотрю на него, не моргая.

— Сахарница. Кто-то украл твою сахарницу.

— Это дорогая вещь.

— Дорогая как из «Ломбарда Поли» или дорогая, как с международного черного рынка сахарниц?

Артур хмуро смотрит на меня, но я знаю, как ему нравится, когда его дразнят. Именно поэтому мы подружились.

Когда я приехала в Карнаж четыре года назад, я не испугалась его ворчливого нрава и внушительного состояния, и его это очень радовало.

— Поли не отличит «Вассили» от дешевой подделки, неотесанное ты создание.

— Я не поняла ни слова из того, что ты сейчас сказал.

— Стулья, ради всего святого, Харпер.

— Только не легендарные стулья «Вассили», — прикладываю тыльную сторону ладони ко лбу. — Я в ужасе.

— Кажется, ты обещала мне пастрому.

— Точно, — слегка кланяюсь и направляюсь к холодильнику, открывая дверцу, чтобы найти пастрому и проволоне. Но нахожу не только мясо и сыр. Не поворачиваясь, спрашиваю: — Та самая суперособенная сахарница… Она зеленая?

— Да. С кристаллом Сваровски на крышке.

Я поднимаю крышку сахарницы, стоящей на полке холодильника на уровне глаз, и вздыхаю.

— Ну… типа… такая? — поворачиваюсь к Артуру с сахарницей в руке. Мгновенная вспышка удивления в его глазах быстро сменяется недовольным взглядом, будто во всем виновата сама сахарница.

— Я не клал ее туда, — заявляет он. И хотя я могла бы возразить, что никто не приходит в его дом, чтобы украсть его обувь или спрятать сахарницу там, где он не сможет ее найти, я молчу. Это только расстроит его, потому что он просто не помнит. Как однажды в ближайшем будущем он не будет помнить и меня.

Он подтягивает к себе газету, теребя уголок страницы, и долго смотрит на меня, прежде чем наконец опустить взгляд. Раньше он никогда так не делал — не теребил вещи, не разглядывал меня так, будто не может понять меня. С тех пор как я приехала в Кейп Карнаж, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня. Но теперь между нами словно вырастают стены — те, что мы воздвигаем, чтобы сохранить того человека, которым он все еще хочет быть. И, возможно, это самое тяжелое — наблюдать, как он медленно угасает.

Я прочищаю горло и достаю телефон из заднего кармана, набирая сообщение.

— Спорим, Лукас случайно поставил твою сахарницу в холодильник. Сейчас напишу ему.

| Я подставляю тебя под осуждающий автобус твоего же деда.

— Да. Спасибо. Он не должен так поступать, — говорит Артур, недовольно прищелкивая языком. — Это, наверное, Лукас. Скажи ему, чтобы в следующий раз относился к моим вещам с большим вниманием.

Мой телефон вибрирует.

| Черт возьми, Харпер. Один из перегонных кубов только что взорвался. Я понятия не имею, что, черт возьми, делаю. Не хочу, чтобы меня еще и задавил осуждающий автобус.

| Слишком поздно. Это сделает его счастливым. Тебя переедет дедовский автобус осуждения. Просто лежи там и смирись.

| Пошла в жопу.

— Кажется, Лукас в последнее время немного рассеян, — говорю я, покусывая губу, чтобы скрыть ухмылку, пока предвкушение победы в нашем саботаже сладостно звенит в крови.

— Ты права. Лукас в последние дни витает в облаках. Скажи ему, чтобы он прочистил водостоки. Свежий воздух ему не помешает.

| Автобус Осуждения говорит, чтобы ты пошел подышать свежим воздухом на высоте с водостоками.

| Но я боюсь высоты.

| Знаешь, на днях сработала сигнализация в септике. Я собиралась вызвать кого-нибудь, но могу предложить это вместо водостоков.

| Скажи ему, что буду в среду.

| Я правда тебя ненавижу.

— Готово. Лукас заедет в среду, — ухмыляюсь, убираю телефон в карман и снова мою руки под тяжестью острого, оценивающего взгляда Артура. Почти сразу следует его одобрительное хмыканье. — Как дела на винокурне? Он тебя в курс дела ставит?

Если бы возрождение винокурни «Ланкастер» происходило два года назад, Артур бы сходу перечислил мне все, что идет хорошо, и все, что идет наперекосяк. Но сейчас он медлит. Он барабанит пальцами по вишневому столу.

— Все в порядке, — наконец говорит он, возвращаясь к газете. И я улыбаюсь, потому что, хоть и знаю, что это не так, не хочу, чтобы он переживал о чем-то. Вроде сахарниц в холодильнике. Или вора туфель, что крадется по дому, пока он спит.

— Рада это слышать.

Я заканчиваю делать сэндвич для Артура. Он просит включить музыку на фон: оперу Моцарта «Дон Жуан». Ничто так не задает настроение для обеда после находки заблудившейся украшенной сахарницы, как история о сверхъестественной статуе, одолевшей высокомерного дворянина.

Но мне ли жаловаться? Это доставляет ему радость. И несмотря на язвительные слова, что так часто срываются с его языка, он хороший человек… Наверное. По крайней мере, одинокий. Поэтому я сижу с ним, пока он ест. Мы говорим о городке. О туристах, которые начинают приезжать. Он вспоминает давние времена — те, что болезнь Альцгеймера пока позволяет помнить лучше, чем недавние события, которые ему с трудом даются. Он рассказывает мне о Кейп Карнаже, каким городок был раньше, в те времена, когда это было глухое место. До гастрономических фестивалей, экскурсий к затонувшим кораблям и ночных прогулок в костюмах привидений. До свежевыкрашенной отделки на викторианских домах и караоке в пабе «Буй и Маяк».