Чтение онлайн

– Сергей… – Надя. Тихо, почти шепотом. – Пожалуйста. Не руби с плеча. Давай найдем компромисс. Я…

Я посмотрел на нее. На красные глаза, на дрожащие губы, на руки, теребящие лямку рюкзака. Вина – глухая, тяжелая – легла в грудь камнем. Но какие времена – такие и решения.

– Извини. – Голос вышел ровнее, чем я ожидал. – Но твои родители должны будут уйти. Евгений – прямо сейчас. Оксана может остаться, пока мы не найдем информацию о государственных убежищах. Или пока вы не приведете в порядок квартиру. Но Евгений уходит.

Пауза.

– Если тебя или Оксану это не устраивает – я ничего не могу поделать.

Евгений взорвался.

– Я не оставлю жену и дочь с какими-то бандитами! – Голос сорвался на визг, лицо побагровело до свекольного. – Мы сейчас же уходим! Все! Вместе! И я напишу заявление, я вызову полицию, я…

Он осекся, снова встретившись взглядами с Витькой. Повернулся к Оксане:

– Вставай. Надя, идем. Мы уходим.

Оксана поднялась. Медленно, тяжело, придерживая живот. Посмотрела на меня – быстрый, виноватый взгляд, – прошептала «извините» и шагнула к выходу.

Надя не двинулась.

Стояла, сжав кулаки, и смотрела на отца. Потом на мать. Потом на меня.

И вдруг взорвалась.

Не истерика – злость. Чистая, концентрированная, выдержанная годами, как спирт в закупоренной бутылке.

– Хватит! – Голос ударил по стенам, отскочил от стальных ставней. – Хватит, слышишь?! Ты всю жизнь так! Всю жизнь – только ты, только твое мнение, только твои решения! Тебе человек открыл дверь! Впустил! Предложил крышу над головой твоей беременной жене! А ты вместо спасибо – права качаешь!

Евгений дернулся, открыл рот – она не дала.

– Ты не заслуживаешь того, чтобы кто-то ради тебя рисковал! Никогда не заслуживал!

Тишина. Только Оксана тихо всхлипнула.

Надя повернулась к матери. Голос упал – но не стал мягче. Стал тверже.

– Мам. Подумай о ребенке. О том, кто внутри тебя. О том, что будет с ним, если мы уйдем. На улицу. В разбитую квартиру без стекол. Без еды, без защиты, без ничего. – Сглотнула. – Мы должны остаться. Я верю Сергею, он хороший человек, хотя и поступает сурово, но не нам его винить. И я уверена: здесь тебе и твоему ребенку будет куда безопаснее, чем где угодно… с ним.

Оксана стояла между дочерью и мужем. Смотрела то на одну, то на другого. Рука на животе, пальцы сжались, разжались, снова сжались. Глаза метались – испуг, стыд, растерянность, – всё одновременно.

Не удивительно, на самом деле. Мои родители жили душа в душу, однако я прекрасно мог представить жизнь такой вот забитой, полностью зависящей от мужа женщины, у которой своего мнения не было уже много лет.

Уверен, если бы Оксана была сейчас сама по себе, она никогда бы не послушала Надю и не отказалась бы от модели поведения, выстраивавшейся в ее разуме годами.

Однако Надя надавила на самое больное и самое важное для любой женщины. На безопасность ребенка в ее утробе. И это сыграло решающую роль.

Оксана медленно развернулась и села обратно на стул. Евгений побелел. Краска схлынула с лица мгновенно.

– Ты… – Смотрел на жену. – Ты предательница! – Повернулся к Наде. – А ты – неблагодарная дрянь! Я вас…

Он шагнул к Оксане. Рука потянулась – схватить, вздернуть, вытащить.

Я кивнул Витьке.

Мы подскочили, взяли его под локти – с двух сторон, одновременно. Пальцы сомкнулись на его руках так, что вырваться он не мог бы при любом раскладе.

Евгений дернулся, но мы уже вели его к выходу – через зал, через тамбур. Упирался, бормотал что-то, ноги скользили по полу.

Я отодвинул засов, толкнул наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Мы вытолкнули Евгения на крыльцо – он споткнулся, едва устоял. Обернулся, лицо перекошенное, рот открыт для крика.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Потом я повернул ключ в замке.

Снаружи послышалась ругань. Глухая, невнятная сквозь сталь. Он не уходил. Топтался, кричал, угрожал полицией, судом, расправой. Потом затих. Спустя минуту раздался удар. Гулкий, тяжелый. Похоже, он швырнул камень о стальную ставню или что-то типа того. Звук разнесся по залу, отскочил от стен. Ставня не дрогнула.

Потом почти сразу удаляющиеся шаги. И тишина.

Оксана сидела на стуле, низко опустив голову. Плечи дрожали мелко, часто.

Надя обнимала ее, гладила по спине, шептала что-то – я не разбирал слов, только интонацию. Мягкую, успокаивающую, материнскую. Дочь утешала мать.

Я смотрел на них и чувствовал пустоту.

Не злость, не облегчение, не гордость за верное решение. Я не хотел этого. Не хотел становиться тем, кто выбирает. Кому – да. Кому – нет. Кому – крыша и еда. Кому – улица и холод.

Но в новом мире доброта без границ убьет быстрее любой аномалии. И если я не научусь говорить «нет» – нас сожрут раньше, чем мы успеем кому-то помочь.

Я пошел на кухню. Надо было накормить еще двоих.

###

Оксану уложили на раскладушку в дальнем углу жилой зоны. Витька притащил подушку. Я принес плед, накрыл до подбородка. Она не сопротивлялась, не благодарила. Легла на бок, лицом к стене, и замерла. Глаза сухие, пустые. Рука на животе.

Надя села рядом на пол, взяла ее за руку и гладила – медленно, по тыльной стороне ладони, от запястья к пальцам. Шептала что-то – я не разбирал слов, только ровный, убаюкивающий ритм.

Витька тронул меня за плечо, кивнул на выход. Мы вышли в зал, стараясь не шуметь. Он хотел что-то спросить, но я отмахнулся: «Попозже».

Я стоял у перегородки и смотрел на Надю через приоткрытую дверь. На то, как она сидит рядом с матерью, не отпуская руку. На то, как ровно дышит – спокойно, размеренно, будто от ее дыхания зависит чужой покой.

Сегодня она не дрогнула. Не сломалась под криком отчима, не побежала следом, не выбрала подчинение. Выбрала безопасность – свою, матери, ребенка, который еще не родился. Это была не испуганная девушка, прибежавшая за помощью к бывшему начальнику. Это был человек, на которого можно было опереться.

И такому человеку не жаль отдать Орб Менады. Тем более что маг разума в команде – всегда плюс. Я подошел к двери, тихо постучал по косяку. Надя подняла голову.

– Оксана пусть отдохнет. Выйди на пару минут, поговорить надо.

Она аккуратно положила руку матери на плед, поднялась и вышла за мной в зал. Мы сели за столик у окна – ставни опущены, улицы не видно. Издалека, глухо, сквозь сталь и кирпич, доносился вой сирен. Надрывный, непрекращающийся, то ближе, то дальше.

– Мир меняется, – сказал я. – Не временно. Навсегда.