Чтение онлайн

«Увядание» – четыре зигзагообразных линии, расходящиеся из центра, как трещины в стекле. Мана активировала сигилл, и ближайшие лианы мгновенно обмякли. Стебли потеряли упругость. Листья скрутились и почернели.

Сигиллы, как и глифы, не выбирали целей и не понимали, где свой, а где чужой. Так что, например, начертить тот же символ на себе, чтобы все подползающие лианы дохли, я не мог, ведь начал бы увядать и я сам.

А разбросать сигиллы в разные стороны, чтобы перекрыть все пути атак лиан в центре площади не мог, так как в принципе мог чертить только по одному сигиллу. На следующих уровнях я хотя бы получу возможность синхронно вычерчивать несколько одиночных сигиллов, но сейчас пришлось пожертвовать серьезную долю крови на три огненных стены, чтобы добраться до места, где сигиллы станут эффективны.

– Вперед! – крикнул я.

Через десять метров бросил вперед и вправо новый сигилл, расчищая от лиан дорогу. Надя за спиной, руки на лямках рюкзака, дыхание частое, но ровное – держится. Еще десять метров. Еще один. Крови уходило куда меньше, чем на огонь, но всё равно немало.

Еще знак. Еще десять метров. Лианы вокруг никли, чернели, рассыпались. Запах гари и сладкой гнили стоял в воздухе, забивая горло.

Последний сигилл. Последний рывок. Я видел, что на газоне вокруг павильона Украины лиан уже не росло, а значит там периметр кончался.

Наконец, площадь осталась за спиной. Лианы больше не преследовали – мы вышли из их зоны. Стебли подрагивали в отдалении, красные, пульсирующие, но не двигались в нашу сторону. А потом начали втягиваться обратно в землю, как ни в чем не бывало.

Сел прямо на землю, где стоял… Вытер руку о штаны – бурая полоса на ткани, ладонь саднила, но кровь уже почти остановилась. Ихор работал.

– Ты как? – Надя. Голос сдавленный, но не сорванный.

Кивнул. Слов не осталось. Точнее – остались, но сил на них – нет.

Я посидел несколько минут, приходя в себя. Дыхание выравнивалось. Голова прояснялась.

То, что мы сбежали от лиан, значило только то, что мы попали в четвертый периметр. А значит смертельная угроза пока что никуда не делась, просто сменила источник.

Снял рюкзак, расстегнул боковой карман. Мешочек с гвоздями – холщовый, тяжелый. Развязал, высыпал на ладонь горсть. К каждому гвоздю – полоска бумажного полотенца.

Встал, замахнулся. Первый бросок. Гвоздь полетел вперед, бумажка затрепыхалась – и вытянулась по направлению к невидимой точке в пространстве чуть левее от направления броска. Когда гвоздь пролетел мимо, бумажку утянуло за ним. Значит, точка гравитационной аномалии достаточно далеко от траектории. Но нужно было подстраховаться.

Второй бросок, правее – чисто. Прислушиваясь к малейшим странностям в окружении, я двинулся к упавшему гвоздю. Так мы и двигались. Медленно, размеренно. По сути это было вполне безопасно, но только если внимательно следить за траекторией и никуда не торопиться.

Надя шла за мной след в след. Не торопилась, не отставала. Я оглядывался каждые несколько метров – она на месте. Бледная, сосредоточенная, губы сжаты. Мы прошли по главной аллее, по площади с устремленным в небо «Востоком».

Я заколебался, думая, куда нам пойти: направо или налево. Спросил Надю. Она выбрала лево, я не стал спорить.

И вот, наконец, Москвариум. Здание выросло впереди – стеклянное, приземистое, с плавными линиями крыши. Я шагнул на площадь перед ним…

И мир кончился.

Ужас – не то слово. Слово не передавало и сотой доли того, что обрушилось на меня. Словно реальный удар прямо в солнечное сплетение. Дышать – невозможно. Горло сжалось, легкие отказали. Сердце рвануло вверх, застряло в горле, заколотилось так, что я слышал его в ушах. Руки затряслись, ноги приросли к земле. Каждая клетка тела орала одно: бежать. Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ!

Там, в глубине леса, таилось нечто. Я не видел его, не слышал, не чуял – но знал. Знал, как знаешь во сне, что за дверью стоит кто-то, кого нельзя увидеть. Знал, что оно ждет. Знал, что если сделаю еще шаг – конец.

Надя закричала.

Животный, срывающийся вопль. Она развернулась и бросилась назад, прямо на комариные плеши, куда угодно, лишь бы подальше от НЕГО. Я перехватил ее руку. Пальцы сомкнулись на запястье – крепко, до боли.

Она рвалась. Дергала руку, выворачивалась, кричала.

– Пусти! Пусти меня! Там… ОНО… я не могу… пусти!

Я не разжал пальцев.

Часть меня – маленькая, холодная, спрятавшаяся где-то за стеной ужаса – понимала: это был не настоящий страх. По нам бил эффект аномалии.

– Надя. – Голос дрожал. – Это не настоящее. Слышишь? Это периметр. Там ничего нет!

Она рвалась. Я держал.

– Мама. Твоя мама в ресторане. Оксана. Ребенок. Ты обещала ей. Обещала, что вернешься! Думай!

Рывки ослабли. Она смотрела на меня – глаза огромные, зрачки на всю радужку, белки красные. Рот открыт, дыхание рваное, свистящее.

– Мы пойдем туда. Вместе. Прямо сейчас.

Она не ответила. Но перестала рвать руку.

И мы пошли.

Первые шаги словно кошмар наяву. Ноги двигались, но каждый шаг требовал ментального усилия, равного прыжку через пропасть. Ужас давил со всех сторон – плотный, вязкий. Сердце пропускало удары, холодный пот тек по спине, пальцы немели.

В какой-то момент я запел.

Не подумав, не выбирая – само вырвалось. Старая песня, которую отец напевал на кухне, когда жарил картошку по субботам.

Мотив простой, слова дурацкие, что-то про дорогу и рассвет. Голос дрожал, срывался, но я пел. Звук собственного голоса – живой, человеческий – отодвигал ужас. Не убирал, не ослаблял, но создавал тонкую перегородку.

Надя подхватила. Через пару секунд – тихо, сбивчиво, попадая мимо нот. Два дрожащих голоса в мертвой тишине парка.

Допели куплет. Второго я не помнил.

– Заходит мужик в аптеку, – сказал я, давясь испанским стыдом через толстый слой ужаса. – Говорит: дайте мне что-нибудь от жадности. И побольше!

Тишина. Потом Надя всхлипнула – не от слез. От смеха. Короткого, судорожного, больше похожего на кашель.

– Это ужасная шутка, – прошептала она.

– Знаю. Твоя очередь.

– Я… – Сглотнула. – Почему программисты путают Хэллоуин и Рождество?

– Почему?

– Потому что Oct 31 равно Dec 25.

Я не понял. Совсем. Но хрюкнул – коротко, через нос, – и этого хватило. Ужас чуть отступил.

Мы шли и несли чушь. Плоскую, глупую, неуклюжую. Пересказывали анекдоты из детства, путали концовки, перебивали друг друга. Голоса дрожали, шутки не складывались, но они работали. В этом аду работало всё, что отвлекало и напоминало о нормальной жизни.