Чтение онлайн

— Обязательно. У меня даже астролог свой есть — ни одной важной сделки без консультации со звездами.

— Так вот откуда все эти миллионы… — Чувствую легкую вибрацию смеха в его груди, дыхание мне в макушку. — Ну, если Марик будет обаятельной сволочью, то это только исключительно моя заслуга.

— А если в меня, то нам пиздец.

— Смотри на это с другой точки зрения — вдвоем вы заработаете все деньги мира.

— «Я теперь в два раза счастливее стану», — цитирует «Простоквашино».

Я смеюсь. Сквозь боль и усталость, но смеюсь.

— Но, если честно, я рассчитываю, что он будет футболистом, — вспоминаю наш разговор в детской. — Будет забивать самые красивые голы и носить брутальные татухи, целовать на камеру золотой кубок.

— Только если купит себе собственный клуб, — фыркает Вадим. — Управлять — да. Бегать по полю и ломать ноги — ну нафиг. Не по-авдеевски это.

— А как по-авдеевски?

— По-авдеевски — это когда другие бегают по полю, а ты сидишь в VIP-ложе и пьешь шампанское за победу.

— Как пафосно.

— Удобно, — тут же парирует он.

— Очень, очень пафосно, — не сдаюсь.

Но продолжить нашу шутливую пикировку уже не успеваю — меня накрывает новая волна боли, и я цепляюсь в его руки, забывая обо всем на свете.

Шторм возвращается.

Боль становится другой. Невыносимой. Рвущей.

Она как будто выжигает внутренности, не оставляя ничего, кроме животного, первобытного ужаса.

Я теряю контроль. Забываю, как дышать и просто кричу. Громко. Отчаянно.

— Я не могу больше! — ору, сжимая его ладонь мертвой хваткой. — Я сейчас умру!

— Ты не умираешь, — его голос — единственный островок разума в этом хаосе. — Ты рожаешь нашего сына. Посмотри на меня, Крис. Только на меня. Не по сторонам — на меня.

Я открываю глаза. Его лицо совсем близко. Серьезное. Очень сосредоточенное. В синих, потемневших глазах — ни капли страха. Только уверенность. И… все-таки — нежность. Теперь я точно ее вижу.

— Я с тобой, — шепчет Вадим, вытирая пот с моего лба. — Я никуда не уйду. Дыши. Вместе со мной. Давай. Вдох.

Я повторяю. Смотрю на него — и делаю в точности, как зеркало.

Сейчас он — мой воздух.

Сколько еще все это длится — не помню. Время сжимается в одну бесконечную, пульсирующую боль. В памяти остается только его голос, ласковые поглаживания и дыхание — как будто в какой-то момент оно действительно стало одним на двоих.

Ты — мой ориентир.

Потом, сквозь багровую пелену, слышу голос Ирины Андреевны:

— Кристина, еще немного. Еще одно усилие. Давай, милая.

Я собираю все свои силы. Все, что осталось. Так мало, господи. Но я стараюсь изо всех сил. Как не старалась никогда в жизни. И толкаю.

Крик.

Но не мой, а тонкий, пронзительный и очень требовательный.

Марик… Морковка моя любимая… ну вот, твоя прибацаная мамочка первый раз в жизни не облажалась…

Я лежу, полностью опустошенная, не в силах даже пошевелиться. Боль отступает почти мгновенно. Магия какая-то.

— Вы оба большие молодцы, — голос Ирины Андреевны звучит, как будто издалека.

И кладет сына мне на грудь.

Мой малыш похож на маленький красный сморщенный комочек. Он кричит и отчаянно размахивает крошечными кулачками.

— Привет, Морковка… — говорю шепотом, еле-еле, потому что сердце разрывается на части от нежности. Такой острой и всепоглощающей, что я совсем не могу дышать. Зато могу громко реветь. — Ты мой хороший… такой красивый… самый красивый. Лучший в мире.

Осторожно, кончиками пальцев, касаюсь его мокрой, покрытой темными короткими волосиками головки.

Он замолкает, открывает глазки и смотрит на меня, щурясь совсем как его отец.

В эту минуту я понимаю, что вся моя прошлая жизнь больше не имеет никакого значения.

Что точка отсчета чего-то совершенно нового начинается именно сейчас.

Вадим сжимает мою руку, а вторую протягивает сыну. Касается пальцем крошечной ладошки, и Марик тут же цепляется в него пальчиками. Крепко и уверенно, как маленькая обезьянка.

Первые дни после рождения Марка сливаются в одно длинное, размытое, сюрреалистическое сновидение. Я плыву в этом тумане из слабости, фантомной боли и какого-то нового, оглушающего чувства, которому пока не могу подобрать подходящее название.

Но если со своей головой я кое-как могу справиться — пытаюсь, иногда довольно успешно — то с ощущениями на уровне тела происходит что-то странное. Оно как будто перестало быть моим. Вместо этого ощущается как чужой, измученный механизм, который ноет, болит и отказывается слушаться. Первым делом, как только врач разрешил мне вставать и двигаться (обошлось без разрывов и осложнений), я заперлась в ванной и долго рассматривала себя в зеркале, отыскивая каждый изъян с дотошностью патологоанатома, ищущего улики на свеженьком трупе. Мой живот… практически исчез. Остался только небольшой холмик, но он не превратился в воздушный шар, и кожа нигде не обвисла. Эта находка почему-то доводит меня до слез — насмотревшись в интернете на то, как женщины выглядят после родов (естественно, сохранив в памяти только самое ужасное), я испытала огромное облегчение. А вот обнаружение нескольких растяжек на коже возле пупка и на бедрах возле тазовых костей, заставляет плотнее, до хруста, запахнуть и завязать халат. Я помнила все, что рассказывала Лори — что это нормально, ничего страшного нет и если будет совсем никак, всегда можно попытаться немного разгладить их косметическими процедурами. Но ощущать свое тело вот таким — мне невыносимо. Я бегаю проверять эти проклятые растяжки буквально каждые пару часов, но они никуда не деваются. Мозг понимает, что они не могут исчезнуть просто так, но маленькой, до черта напуганной собственным несовершенством Крис, очень нужно, чтобы все это просто исчезло. Как будто высшие силы увидят мою панику, сжалятся и сотрут невидимым ластиком каждую лишнюю уродливую черточку.

Моя палата похожа на цветочную оранжерею, в которой заперли перепуганного и раненного экзотического зверька. Она утопает в букетах, и их сладковатый аромат смешивается со стерильным запахом больницы — этот странный коктейль не душит и не отвращает, но он ощущается… странно. Огромные, пышные шапки гортензий, нежные, как первый поцелуй, пионы, строгие, аристократичные лилии. От Шутовых и Лори — сразу три букета, потому что они, как написала Лори в сообщении, «не смогли выбрать, какой лучше, и решили взять все». Рядом с ними — связки гелиевых шаров под потолком и огромный, почти в мой рост, плюшевый заяц с глупыми, длинными ушами. Он «наказан» — сидит в углу, потому что смотрит на меня то с сочувствием, то с насмешкой. А еще у него нет этих дурацких растяжек.

Цветы от Вадима тоже есть. Один-единственный букет, но он затмевает все остальные. Темно-бордовые, почти черные розы, тугие, бархатные, с острыми, злыми шипами. Они стоят в специальной широкой вазе в стороне от окна, и именно их терпкий аромат мой нос ощущает острее всего. Они — как продолжение его самого, такие же красивые, хищные и «не трогай — будет больно».

Он тоже здесь. Не постоянно. Появляется и исчезает, как призрак. Иногда приезжать рано утром, иногда — поздно вечером. Сидит на диванчике с ноутбуком, пока я, неумело и неловко, пытаюсь менять Марку подгузник или переодеваю, потом забирает его и носит, давая мне отдохнуть. Иногда остается на ночь, спит на диване, и я, просыпаясь от плача сына, вижу, что иногда он просыпается раньше меня и, если я киваю — сам к нему встает.