Чтение онлайн

Я редко пишу там первой. В основном я просто молчаливый читатель, причастный к какому-то тайному, понятному только им обществу. Но сегодня… сегодня мне это нужно.

Я: Девочки, SOS. У меня внезапно образовалось два свободных дня. Что делают нормальные матери, когда у них появляется время для себя? Я, кажется, забыла…

Ответы начинают сыпаться мгновенно.

Кэт: СПИ! Просто спи, пока не начнешь пускать слюни на подушку!

Бананка: Да ну нафиг, сон — для слабаков. Шампанское и клубника! И ванна с пеной, в которую никто не попытается запустить резиновую уточку))))

Kiwi_bird: Девчонки, вы о чем?! Я бы пошла в торговый центр. Одна. И три часа мерила бы джинсы, в которые все еще не влезаю. Только святой шопинг, чтобы даже карта дымилась, и не забыть таблеточки для мужа от сердечного приступа.

Викуся: Крис, просто лежи. Горизонтально. И смотри тупой сериал. Мозг должен атрофироваться. Считай, что отдохнула, когда не сможешь помножить в уме дважды два.

Читаю их бодрящие послания, и на моих губах впервые за это утро появляется улыбка. Легкая, настоящая.

Они такие… живые и понятные. Для них это — просто короткая передышка в марафоне материнства. Никто не стыдит меня за то, что я без боя отдала месячного ребенка его отцу на целые выходные. Никто не пытается навязать парильный отдых — дыхание маткой, курсы для начинающих педиатров. Никто не говорит мне, что я должна лечь и умереть от тоски в луже собственных соплей.

Я: Всем спасибо за советы! Поняла, буду морально разлагаться!

Лори: Крис, просто отдыхай и ни о чем не думай, Марик в надежных руках ?

Я отправляю ей смайлик воздушного поцелуя и закрываю чат, как бы подводя окончательную черту под своими страхами. Она, в отличие от остальных, знает все тонкости, и ее слова успокаивают больше всего.

Перед бассейном заглядываю в спортивный магазин, покупаю шапочку, пару лосин и топов, в которые влезет моя заметно увеличившаяся грудь.

Потом — час плавания.

Я погружаюсь в воду сразу с головой, задерживая дыхание на несколько секунд. Здесь, под водой, все звуки становятся глухими, далекими. Плаваю. Дорожка за дорожкой. Мышцы работают, тело устает, и в физической усталости тонет усталость душевная.

Когда возвращаюсь в раздевалку и первым делом проверяю телефон, прикусываю улыбку, потому что там уже висит сообщение от Вадима. Сердце делает кувырок и ухает куда-то в живот. Я открываю нашу переписку, на экране — две фотографии. На одной — Марк спит в незнакомой мне кроватке, завернутый в мягкий бело-голубой плед. На второй — лежит на руках у Вадима, и его крошечная головка устроилась на широком, сильном плече.

И ниже — короткая строчка: «Все в порядке. Поел, спит».

Я смотрю на эти фотографии, и меня накрывает смесь облегчения, благодарности и острой, режущей боли. Я рада, что Марик спокоен, в безопасности и ему хорошо. Но он — не со мной. Он — там, в другом доме, в другой жизни, которую Вадим построил для него без меня.

Рано или поздно мне придется к этому привыкнуть, но прямо сейчас эта боль — как будто единственное, что у меня есть, чтобы чувствовать связь с сыном.

Вместо того, чтобы забросать Вадима вопросами, делаю глубокий вдох и пишу спокойное, нейтральное: «Спасибо, что написал». И, чтобы показать, что я не сижу дома и не лью слезы, добавляю: «Я как раз после бассейна — поплавала, чтобы не терять навыки».

Ответ приходит почти сразу.

Авдеев: Отдохни, Кристина. Прости, что поздно предупредил. В следующий раз скажу заранее — сможешь заказать себе СПА на весь день. Или слетать куда-нибудь, если захочешь.

Я сглатываю противный вкус реальности.

Он не предлагает. Он — констатирует. «В следующий раз».

Марик будет проводить с ним выходные. А мы с Вадимом будем видеться все реже…

Я ничего не отвечаю. Просто убираю телефон в сумку и вспоминаю, что пообещала себе занять чем-то свой мозг, чтобы не выносить мозг Авдееву.

После бассейна ненадолго заезжаю домой, чтобы перекусить, переодеться, поболтать с Галиной Петровной и отпустить ее до понедельника. Она сопротивляется изо всех сил, но я настаиваю — я собираюсь все два дня гулять как можно больше и есть в ресторанах или кафе. Возможно, даже еще раз съезжу в «Риф» — если бы не то наше с Авдеевым «чудесное свидание», мне бы точно хотелось задержаться там подольше и съесть что-то из хваленых блюд от шефа.

Потом — снова дорога, до гончарной студии.

Здесь все умиротворительно знакомо. Запах влажной глины, пыльные полки с готовыми работами, тихий гул гончарного круга. Оля, девушка с радужными волосами и футуристическими вазами, кивает мне, не отрываясь от своей работы — на этот раз похожей на странный кокон. Я сажусь за свой станок, беру в руки кусок глины. Ощущаю, какая она податливая и живая, и начинаю работать. Сначала чуть-чуть через силу, но потом — с возрастающим энтузиазмом.

Я не думаю о том, что делаю — руки сами мнут, вытягивают и формируют. Глина слушается, и в этом подчинении я нахожу утешение. Здесь я все контролирую, здесь я что-то создаю, а не разрушаю.

Поддавшись очередному взявшемуся из пустоты импульсу, достаю телефон. Фотографирую первый, еще пока смутно похожий на вазу слепок, и отправляю Вадиму — просто фото, без слов, типа, догадайся сам.

Не знаю, зачем я это делаю. Может, чтобы показать, что у меня тоже все в порядке, и я не собираюсь валяться в позе эмбриона все два дня, даже если сначала что-то такое примерно и планировала.

Ответа нет. И я, на удивление, не жду — просто снова погружаюсь в работу.

Когда почти заканчиваю, краем уха слышу, как Оля с кем-то разговаривает по телефону. Она стоит у окна, спиной ко мне, но ее голос, обычно тихий и слегка расслабленный, сейчас звенит от напряжения.

— Я не знаю, где их взять! Я уже все, что могла, вложила… Да, я понимаю, что сроки горят… Нет, я не могу просто отказаться! Я внесла залог, взяла кредит, блять! Мне нужно еще немного, слышишь? Просто чтобы запуститься… продержаться на плаву хотя бы первое время, а потом… Я не могу все потерять…

Она говорит сбивчиво, почти плача.

Я отворачиваюсь, делаю вид, что полностью поглощена своей работой. Мне неловко. Я не должна была этого слышать, даже если формально не услышать ее разговор мог разве что глухой.

После занятия выхожу на улицу, но, подумав. Останавливаюсь у машины и жду. Помню, что Оля не успела закончить роспись и задержалась. Мне спешить некуда, могу и подождать.

Она появляется минут через пятнадцать — идет, опустив голову, и даже ее обычно кислотно-яркие волосы сейчас кажутся тусклыми, а сама она — потерянной.