Чтение онлайн

— Что? — все-таки слышу свой запоздалый вопрос. Бессмысленный, просто чтобы потянуть время и хоть как-то адаптироваться с подступающей к горлу паникой. Ее слишком много. Кажется, еще хоть капля — и я утону в ней без шанса на спасение.

Крепко, насколько могу не взирая на боль, сжимаю руку в кулак. Это немного отрезвляет.

— Стася хочет познакомиться с братом, — объясняет Авдеев. — Все разговоры только об этом. Доверишь мне сына?

Снова киваю, мол, да, конечно. Марку уже пошел второй месяц, а она до сих пор его не видела. Сюда Вадим ее привезти не может — в рамках наших с ним договорных отношений, это было бы неуместно. Я знаю, что он не спешит знакомить дочь со своими женщинами, а со мной — психически нестабильной предательницей, тем более. Хотя рано или поздно это наверняка случится, Вадим явно предпочитает как можно дольше оттягивать этот момент. Нелегко будет объяснять ребенку, почему к ним в дом приходит одна женщина, а младшего брата воспитывает совершенно другая.

— Я заеду за Марком завтра утром, привезу в воскресенье вечером.

Я смотрю на него, и не могу произнести ни слова. Паника все-таки укрывает, сжимает горло ледяными тисками. Хочу заорать прямое ему в лицо: «Нет, я не хочу, не хочу, нет, нет..!» но не могу произнести ни звука. Кака будто рационально и трезвомыслящая часть меня успела вовремя вырубить эту функцию, пока я опять не наговорила на еще один смертный приговор.

Я учусь быть… здравомыслящей. Учусь сначала думать, потом — говорить. Даже созвонилась по видео связи с доктором Йохансеном, своим норвежским психотерапевтом, и договорилась о новых сеансах, потому что меня снова начали мучить тревожные сны об отце. Но к тому, чтобы отдавать Марка уже… завтра, все равно оказываюсь совершенно не готова. Он же еще такой маленький. Целых два дня. Он же без меня не сможет. А может… это я без него не смогу?

Но голос разума снова приходит на помощь. Как раз в ту минуту, когда я готова закатить безобразную истерику, выплюнуть в него весь накопленный от страха яд, приходит четкое осознание, что у меня нет права отказывать. Даже если формально Вадим его и не спрашивал. Он — отец Марика, он имеет такое же право быть с ним, как и я. И он тоже скучает по сыну.

И он прекрасно справиться с ним без моего присутствия рядом. Вадим делает это буквально с первых дней появления сына на свет. Это я бы пропала без его помощи, потому что всему, абсолютно всему, что я сейчас умею — научилась у него.

Мысленно считаю до трех и поднимаю взгляд на Авдеева. Он немного хмурится в ответ на мое молчание. Возможно, тоже готовит стратегию против моего отказа. Уже нашел парочку убийственных аргументов, почему я должна запихать в задницу любое свое «нет»?

— Кристина? Ты точно не против?

— Да, конечно, — выдавливаю буквально по звукам.

— Я заеду в восемь.

— Хорошо, — чувствую себя попугаем, выучившим только одно слово.

— Спасибо, Кристина.

Он еще раз наклоняется к сыну, трогает пальцем его пухлую, сонно сползшую на бок щеку, прощается и уходит, оставляя меня в глухой тишине — в голове, в гостиной, на всей планете.

Сплю я просто ужасно. С появлением Марка ночные пробуждения стали чем-то обыденным, к чему я приучила свой организм, и мне каким-то образом даже удается вызываться, вставая пару раз за ночь.

Но сегодня все иначе. Я проваливаюсь в сон на час, может, на полтора, а потом подскакиваю с кровати фантомного плача, которого на самом деле нет. Марк спит в своей колыбельке рядом с моей кроватью, безмятежно и тихо, а я лежу, вслушиваясь в тишину, и мое сердце от страха и паники колотится о ребра с глухой болью.

Мне невыносима мысль о том, что завтра утром его здесь не будет. Я даже представить это не могу — пытаюсь, и не получается. Не знаю, что буду делать, когда Вадим его заберет и вместо агуканья сына в квартире поселится звенящая липкая тишина.

Это же всего два дня, Кристина.

Даже меньше, чем сорок восемь часов, но в моем сознании они растягиваются в холодную, безжизненную пустыню, в которой я останусь без своего маленького сердечка.

Я встаю. Снова. В третий или четвертый раз за ночь.

Ночник в виде смешного щекастого полумесяца заливает комнату мягким, молочным светом. Марк спит на спине, закинув ручки за голову. Его любимая поза — он спит так буквально с первого дня, и никакие пеленки и пеленания ему не нужны — только свобода, как угодно, и когда угодно размахивать ручками и ножками, и это его совершенно никак не пугает и не мешает спать. Его губы чуть приоткрыты, ресницы, темные, как у отца, мелко подрагивают. Он пахнет ванилью, сном и чем-то еще, совершенно особенным, что я никак не могу разложить на ноты. Просто… моей маленькой лучшей в мире самой идеальной Морковкой.

Я наклоняюсь над кроваткой так низко, что почти касаюсь щекой бархатной кожи. Смотрю на него, и от острой, всепоглощающей нежности на глаза наворачиваются слезы.

Ну как же я его отдам? Как смогу выпустить из рук это маленькое, теплое, абсолютно беззащитное существо, которое стало центром моей вселенной? Вадим сказал об этом так просто и обыденно, как будто собирался одолжить у меня книгу. А для меня это все равно что одолжить ему свою душу и сердце, и радость, и счастье. Отдать ему все, что делает меня живой.

Возвращаюсь в постель, пробую уснуть, но уже и так ясно, что это совершено бесполезная затея. Сон больше не идет. Я лежу, глядя в потолок, и уговариваю себя не паниковать. Ничего страшного не происходит, Вадим — его отец, он имеет полное право проводить с сыном время когда захочет и как захочет. И он, конечно, прекрасно справится. Господи, да он, наверное, справится даже лучше, чем я! У него есть опыт, у него есть Стася, у него есть армия помощников, которая по щелчку пальцев решит любую проблему. А у меня есть только паника и блокнот с дурацкими записями.

Доктор Йохансен учил сосредотачиваться на позитиве, если вдруг я чувствую, что снова начинаю терять опоры. У меня будет целых два дня. Два дня свободы. Я смогу выспаться. Сходить в свою гончарную студию. Поплавать в бассейне. Смогу, наконец, прогуляться по магазинам и купить себе новые джинсы и брюки. Смогу посвятить это время себе.

В шесть утра, когда за окном еще только начинает сереть, я все-таки сдаюсь. Встаю и иду собирать сумку — единственное, что я могу сейчас контролировать. Единственный способ обмануть свою тревогу, превратив ее в осмысленное действие.

Раскладываю на пеленальном столике вещи Марика: маленькие, почти кукольные боди, ползунки, носочки, похожие на наперстки. Кладу пять комплектов. На два дня. Понимаю, насколько это смешно и нелепо, но ничего не могу с собой поделать — кажется, чем больше его вещей будет рядом с ним, тем больше моей заботы он почувствует. Я кладу четыре шапочки — две тонких, две потеплее, смешных, с кисточками, в них Марик похож на гномика. Две бутылочки, банку со смесью. Термосумочку, в которой можно хранить бутылочку со смесью. Подгузники. Влажные салфетки, крем под подгузник, ватные палочки. Пытаюсь сделать невозможное — упаковать его жизнь в одну огромную, нелепую сумку.