Шоколадный папа
Шрифт:
Каспер! Если хочешь, Андреа купит журнал про Дональда Дака! Заварит чай, испечет хлебцы, возьмет напрокат фильм! Веселый фильм, Каспер, с яркими цветами и смешными трюками! Она чувствует, как отросла задница, как расширились сосуды на бедрах, колышущихся, как тесто в квашне.
Андреа перед зеркалом. Улыбка умерла, губы ссохлись. Она втягивает живот, но что толку? Брюки все равно не сидят как надо. Андреа смотрит в зеркало и видит Лувису. Лувиса гладит — жарит — моет — чистит — печет — вздыхает — натирает. Подходит к дочерям с сажей, мукой и пылью на лице (нет, слез не видно). Приносит им печенье и вафли. Дочери играют в гостиной, строят фантастические миры. Неподвижные животные и миниатюрные люди, пластмассовые деревья и крошечные цветы: так легко поскользнуться, разбиться до крови. Лувиса ходит осторожно. Она красиво накрывает стол, Карл открывает бутылку вина, а может быть, он снова лежит в виде открытки среди мисок с овощами и рисом, который так трудно глотать, и «строганоф» из колбасы с противным укропом. Карл в виде открытки, где сверху (или снизу?) Дональд Дак и Донна Дак. Донна стоит спиной к Дональду, а тот смущенно держит в руках букет. Донна скрестила руки на груди: Дональд наверняка снова что-то натворил.
«Когда Карл вернется домой?»
Лувиса не слышит: у нее над головой шумит кухонная вытяжка. Девочке Андреа не терпится получить подарки и шоколадную нугу.
«КОГДА КАРЛ ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ?»
Каспер на диване пьет слабоалкогольное пиво. Взгляд устремлен в телеэкран, а Андреа не может усидеть на месте, не может лежать рядом, слушать, как бьется его сердце, и думать, что скоро все повторится.
Печь хлеб, долго месить тесто (так приятно!), смотреть, как оно растет на дрожжах, протыкать набухшую массу вилкой и ставить в духовку: теперь будет вкусно пахнуть, пусть и недолго. Вернуться к Касперу, с улыбкой на подносе и подтаявшим маслом. Андреа-умница заставляет себя присесть. Рука пожимает ее руку, она пожимает в ответ. Мимолетное чувство «здесь» и «рядом», но вот доносится запах пива, и аппетит пропадает. Телеэкран озаряет Каспера нездоровым светом. Он жив, но он где-то далеко, и Андреа прижимается к нему, чтобы он прижался к ней — биение сердца наперегонки, в такт, — но он говорит, что ему тесно, улыбается и открывает новую банку пива.
На стене висят скрипки. Андреа скучает по его игре, по этим красивым звукам. Идет на кухню, закрывает дверь. Андреа-умница садится на стул, раскачивается вперед и назад, плачет.
Поцелуй
Стоять в классе, но необычном: мольберты, испачканные краской халаты. Новый бедолага-натурщик, которому приходится менять позу каждые десять минут, пять минут, минуту. На этот раз — темнокожий мужчина. У него красивое тело, в меру мускулистое — не гора мускулов, а сплетение сухожилий. И иссиня-фиолетовый член.
Лайла — как всегда, в кожаных брюках — наклоняется к Андреа:
— Жалко, что эскизы черно-белые.
Андреа хихикает, хотя знает, что на занятиях с натурщиком смеяться строго запрещено, иначе натурщик или натурщица может подумать, что смеются над ним или над ней, и больше не придет. А желающих позировать обнаженными найти нелегко.
Андреа возится с ногами. Она всегда рисует лицо слишком большим и слишком низко, так что ноги не умещаются на листе. Преподавательница ходит с костылем, то и дело используя его вместо указки.
— Прежде всего нужно применять глазомер и измерять пространство карандашом, — сурово произносит она, обращаясь к Андреа. — Что это ты нарисовала? Одна нога намного длиннее другой, а половому члену ты уделила слишком много внимания.
Андреа краснеет, а Лайла смеется так громко, что ей приходится выйти, чтобы обладатель лилового сокровища не оделся и не ушел. Андреа следует за ней, они сидят в комнате отдыха и, как говорится, пытаются взять себя в руки.
— Послушай, — произносит Лайла, не прекращая смеяться, — может быть, сходим куда-нибудь вечером?
— Конечно, — отвечает Андреа, тотчас же чувствуя прилив энергии, возвращается в класс, в котором слышно лишь поскрипывание мелков. Нарочно рисует крошечную голову, ноги без ступней и огромный, заштрихованный черным член. Комкает лист, прежде чем преподавательница успела заметить.
Как избежать хаоса, как научиться балансировать между глубинным и поверхностным? Чтобы не становилось скучно, нужно менять язык и образ.
«Разумеется, невозможно каждый день носить одно и то же лицо», — думает Андреа, стоя перед платяным шкафом, раскрасневшись от непонятного ей напряжения. Лицо — по крайней мере по ощущениям — от частой носки пачкается и мнется так же, как и платье из тонкой материи. Всем видно, что нужно надеть новое, что платье пропахло потом и затхлостью. Андреа меняет одежду каждый день и при первой же возможности покупает другую. Одежда вбирает в себя воспоминания. Иногда, надев любимую футболку, она вдруг чувствует: нельзя, эта из больничных времен, а эта — любимая футболка Лувисы, а эта не нравится Касперу или даже слишком нравится, но не так, как надо.
Что ты имеешь в виду, Андреа?
НЕ ЗНАЮ, Я ЧТО, ВСЕГДА ДОЛЖНА ЗНАТЬ? Я НЕ ОБЯЗАНА ВСЕГДА ВСЕ ЗНАТЬ!
Надо переодеться.
Надо щекотать Каспера по утрам, чтобы он злился, потому что он жутко устал! «Потому что надоело», — раздается эхом. Потому что он подавлен. Какое неутешительное слово! Надо найти другое. Сердитый, безрадостный, больной на голову! Андреа знает, что это несправедливо. Знает, как глубоко в себя можно уйти, но ей кажется, что Каспер просто лежит и ждет, а ожидание безжизненно. Он выбирается из постели и плетется на кухню, а взгляд его где-то — как говорится, вдали. Вдали — красивое и необычное слово.
Он словно не видит ее. Будто не осознает, что она рядом, абсолютно реальная, что он любим. Неужели он не понимает, что она его любит? А если понимает, почему не придает этому значения? Неужели любовь Андреа — просто пшик в сравнении с его огромной болью? Каспер откупоривает пиво, и еще пиво, и еще пиво, а Андреа кудахчет, как мамаша: «Хочешь бутерброд?»
— Я не голоден.
Может быть, она виновата, может, в ее взгляде читается отвращение? Каспер лежит и действительно пахнет гнилью. Андреа становится сверхактивной, бегает вокруг и хватается за все одновременно. Хочется столько всего сразу, что начинает болеть живот. Хочется, чтобы вокруг бурлила жизнь! Хочется ярких цветов и стремительных движений. Совсем не хочется лежать рядом, обнимать и шептать: «Ну ничего, ничего», как бы ни сближал их этот жест. И она носится вокруг с кисточками в руках, говорит и нарочито громко смеется над тем, что показывают по телевизору, который Каспер не хочет смотреть, а в ванной фальшиво поет.
— Андреа, пожалуйста, потише. — Измученный голос: ну конечно, у Каспера абсолютный слух, он не выносит фальшивых звуков, он же говорил. Андреа следовало бы помнить об этом, но она больше не в силах красться на цыпочках, она устала намазывать маслом куски хлеба, черствеющие при свете телевизора.
Андреа выбрала одежду, обвела глаза черным, на губы — фиолетовый, волосы несгибаемо торчат вверх, ОНА НЕ БУДЕТ ПЛАКАТЬ.
— Я пойду гулять с Лайлой.
«Да с кем угодно я пойду гулять, прочь, Каспер, прочь, подальше отсюда», — говорит она своему отражению, корча гримасы. В ней есть какая-то сила, которая поможет ей пережить что угодно — любую смерть, любое расставание. Она принимает таблетку «Имована», чтобы усилить это чувство. Андреа не собирается сидеть рядом, держать полумертвую руку, съеживаясь до тех же жалких размеров. Она приготовит коктейль, будет громко петь в ванной, добавит еще черного и фиолетового.
Андреа с Лайлой в «Упландс», она достаточно пьяна, стоит у бара и думает о кольцах дыма, о Диснее, а не о Каспере. Он всего в километре отсюда и, конечно же, считает ее предательницей. Кто я? Ты сказал — предательница? Кто бы говорил! Нет, Андреа ЖИВЕТ. Она живет в ожидании несбыточного, она упивается им, она поправляет макияж, улыбается всем несчастьям и вовсе НЕ ПЛАЧЕТ. Лайла танцует с парнем в черной одежде, которого заранее присмотрела. Андреа одета в желтое, ей нельзя никого присматривать, таково неписаное правило, но она все равно украдкой бросает взгляды и улыбается. Каспер где-то далеко, он не возражает, он словно слепоглухонемой.