Чтение онлайн

Он пригнулся к её уху, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Смотритель… — прошептал он, и в его голосе была не насмешка, а что-то вроде изумления перед силой, которую он в ней встретил.

— Тихо, — выдохнула она в ответ, закусывая его плечо, чтобы не закричать, когда волна оргазма, неожиданная и сокрушительная, накрыла её с головой, выбивая последний воздух из лёгких, заставляя её тело выгнуться и затрепетать в судорогах, которые казались бесконечными.

Его собственное завершение было тихим, глубоким рыком, больше похожим на стон поражения, чем на крик победы. Он рухнул на неё, его вес придавил её к матрасу, и это чувство — быть раздавленной, поглощённой, — было последней каплей в её падении.

Они лежали так, сплетённые, покрытые потом, оба дыша так, будто только что избежали гибели. Тишина снова воцарилась в номере, но теперь она была другой. Насыщенной. Пахнущей сексом, солью и выполненным обещанием разрушения.

Алиса лежала, глядя в потолок, чувствуя, как её сердце медленно успокаивается. Её тело болело в десятках мест, на коне были синяки от его пальцев и следы от зубов. Она была разбита. Разобрана на части.

И впервые за много-много лет она чувствовала себя абсолютно, до жути, невыносимо живой.

Это был не секс. Это было самосожжение. И она, зажжённая его руками, горела ярким, ослепительным, разрушительным пламенем, не думая о том, что останется после.

Остаться должна была только зола. Или что-то новое, рождённое в этом огне. Но думать об этом сейчас было невозможно. Сейчас можно было только дышать, чувствовать боль и эту странную, пустую свободу после падения.

Она уронила руку ему на спину. Его кожа была горячей, влажной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

Мир за окном жил своей жизнью. А в этой стеклянной клетке на сотом этаже догорали последние угли их личного, частного апокалипсиса.

Сознание возвращалось к Алисе обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала — ощущение. Чужое, слишком мягкое, слишком прохладное бельё под щекой. Потом — запах. Не её шампунь и не запах её квартиры. Смесь дорогого кондиционера для белья, слабого отголоска сигарного дыма, и… его. Его запах, въевшийся в подушку, в воздух. Пахнущий кожей, потом и чем-то древесным, что теперь казалось ей знакомым до боли.

Потом пришла боль. Разлитая, глухая, как после серьёзной тренировки, которой никогда не было. Ноющая в мышцах бёдер, спины, в рёбрах, которые он сжимал так крепко. Резкая, напоминающая о себе при каждом движении, в местах, где его пальцы оставили синяки, а зубы — следы. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение подтвердит реальность происходящего.

Затем — свет. Не её привычный мягкий свет из окна, выходящего во двор. Это был резкий, холодный, белый свет, лившийся сквозь панорамное окно во всю стену. Он заливал комнату, выхватывая каждую деталь безжалостной чёткостью: геометричные тени от мебели, пылинки, танцующие в луче, пустой бокал на столике у кровати, её собственное чёрное платье, брошенное на пол, как шкурка сброшенной змеи.

И наконец — мысль. Одна, ясная, леденящая, как удар ножом в солнечное сплетение:

Что я наделала?

Она медленно, со стоном, который застрял у неё в горле, приподнялась на локте. Шёлковая простыня соскользнула с её плеча, открывая синяк на ключице. Она посмотрела в сторону окна, на спящий под лучами утра город, и её охватила волна такого острого, физического стыда и ужаса, что ей стало дурно. Она зажмурилась, но картины прошлой ночи вспыхивали под веками с пугающей яркостью: его лицо в полумраке коридора, вкус его губ, звук рвущейся ткани, его тяжесть на ней, её собственные дикие, нечеловеческие стоны.

Это была не она. Не Алиса Соколова. Это была какая-то одержимая, потерявшая контроль тень. И эта тень переспала с незнакомцем. С властным, опасным, циничным незнакомцем, которого она сама же облила напитком.

Паника, тихая и всесокрушающая, поднялась из живота, сжала горло. Она должна была уйти. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не пришлось смотреть ему в глаза и видеть в них насмешку, торжество или, что ещё хуже, какую-то претензию на обладание.

Она осторожно повернула голову, боясь скрипа пружин. Он спал на спине, в полуметре от неё. Утро преобразило его. Ночной хищник, казавшийся таким огромным и опасным, теперь выглядел… обычным. Почти беззащитным.

Его лицо в расслабленном состоянии было лишено той привычной жёсткости и насмешки. Тёмные ресницы лежали на скулах, создавая тени. Губы, такие твёрдые и требовательные ночью, были слегка приоткрыты. Ритмичное, глубокое дыхание слегка шевелило волосы на его груди. Одна рука была закинута за голову, открывая линию подмышки и бицепса, другая лежала на простыне рядом с ней. Она увидела шрам — тонкую белую линию — пересекающий его ребра сбоку. Увидела родинку на плече. Увидела, как в полосе утреннего света золотятся крошечные волоски на его руке.

В этом не было ничего романтического. Это было просто человеческое. Слишком человеческое. И это пугало её ещё больше, чем его ночная ярость. Потому что ярость можно ненавидеть, от неё можно защищаться. А перед этой случайной, спящей уязвимостью не было защиты. Она напоминала ей, что он — не демон и не символ её бунта. Он — человек. С телом, которое может быть ранено, и лицом, которое может выглядеть мирным. И она провела ночь с этим человеком, позволив ему заглянуть в самые потаённые, самые дикие уголки её собственной души.

Это было невыносимо.

Она бесшумно, с кошачьей осторожностью, соскользнула с кровати. Холодный воздух комнаты обжёг её голую кожу. Ноги подкосились, заныли старые мышцы. Она нашла взглядом своё белье, разбросанное по полу, и, крадучись, как вор, натянула его. Платье лежало рядом, смятое, с порванной боковой молнией. Надевать его обратно казалось кощунством, символом возвращения к той, кем она была вчера вечером, но другой одежды не было.

Она надела его, чувствуя, как шёлк, пахнущий теперь им и потом, неприятно липнет к коже. Нашла туфли. Сумочку, валявшуюся у кресла. Она открыла её, нащупывая телефон, ключи. Её пальцы наткнулись на что-то твёрдое, с корочкой. Паспорт. Он, должно быть, выпал из сумочки вчера в клубе или в машине. В полумраке, дрожащими руками, она сунула его обратно, даже не открывая, не глядя. Главное — он был при ней. Главное — можно было уйти.

Она бросила последний взгляд на спящего Матвея. Он что-то пробормотал во сне, повернулся на бок, подтянув простыню к подбородку. Жест был почти детским. У неё сжалось сердце от чего-то похожего на жалость, которое она тут же отогнала прочь как предательское и опасное.

Она подкралась к двери, затаив дыхание. Ручка повернулась бесшумно. Дверь открылась без скрипа. Прихожая, затем выходная дверь в приватный холл. Она выскользнула, притворив дверь так тихо, как только могла.

В холле лифта было пусто. Она нажала кнопку, молясь, чтобы лифт пришёл быстро. Стояла, прижавшись спиной к стене, глядя на цифры над дверью, которые загорались с невыносимой медлительностью. Каждая секунда казалась вечностью. Она ждала, что дверь в номер распахнётся, и он выйдет, мокрый от сна, с гневом в глазах, и спросит: «Куда?»