Чтение онлайн

— Нет, — ответил он с той же простотой, наклоняясь, чтобы подобрать крупный осколок хрусталя. Он покрутил его в пальцах, любуясь игрой света. — Ты сейчас как этот осколок. Острая, красивая и совершенно бесполезная в попытках пробить стену. Но из множества таких осколков можно сделать интересную мозаику. Нужно лишь найти правильный рисунок и клей.

Он бросил осколок обратно на пол, и тот, звеня, покатился к её ногам.

— Убирать не буду. Пусть напоминает тебе о тщетности прямого штурма. Завтракать будешь?

Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Дверь, к её ярости, не хлопнула громко — она мягко и бесшумно притянулась магнитом. Даже этот звук отрицания у неё украли.

С этого момента началась холодная война.

Часть вторая: Бастион.

Алиса решила, что если она заперта в этой клетке, то хотя бы одна её комната станет её крепостью. Она потратила весь день, изучая через планшет (новейшая модель, лежавшая для неё на кровати) каталоги дизайнерской мебели и отделочных материалов. Она заказывала не то, что было красиво, а то, что противоречило духу всего пентхауса.

Вместо минималистичных платформ — огромный, мягкий, уродливо-уютный диван-медведь нелепого оранжевого цвета. Вместо встроенных шкафов — винтажный буфет с резьбой, который никак не вписывался в стиль хай-тек. Она заказала тёмно-бордовые бархатные портьеры, чтобы наглухо закрыть панорамное окно, и несколько дешёвых, но ярких ковров, которые должны были покрыть ненавистный холодный бетон. Она выбрала обои с крупным, старомодным цветочным принтом и настольную лампу в виде бронзовой совы.

Это был не дизайн. Это был акт вандализма. Протест, выраженный в интерьере.

Мебель и материалы начали прибывать уже к вечеру. Рабочие, безмолвные и эффективные, под руководством невыразительной помощницы Матвея, собирали и расставляли всё по её указаниям. Она наблюдала, стоя в дверях, скрестив руки. Матвей несколько раз проходил мимо, бросал беглый взгляд на растущий в её комнате какофонический рай и… улыбался. Кривой, заинтересованной улыбкой. Его не злил её вызов. Он, казалось, изучал его, как учёный изучает поведение редкого животного в неволе.

Когда комната наконец была готова, она выглядела как кусок тёплого, слегта безвкусного, но живого пирога, вставленный в стерильную машину пентхауса. Алиса закрыла дверь, задернула бархатные портьеры, включила лампу-сову и села за свой новый, нелепо большой письменный стол. Она достала ноутбук, подключилась к защищённому Wi-Fi (ещё одна «услуга» тюрьмы) и погрузилась в работу.

Работа стала её щитом. Когда Матвей, появляясь на пороге (он никогда не стучал, но и не входил без разрешения, оставаясь в дверях), приглашал её к ужину, она огрызалась:

— Не голодна.

— Тебе принесут сюда, — говорил он, и через полчаса бесшумный слуга оставлял на подносе у её двери изысканные блюда. Она часто игнорировала их, пока голод не заставлял съесть что-то холодное, уже глубокой ночью.

Они почти не разговаривали. Он наблюдал. Он видел, как она, увлечённая проектом, забывала о его существовании, хмурясь и что-то чертя в своём альбоме. Видел, как её лицо оживало, когда она находила удачное решение, и снова каменело, когда она вспоминала, где находится. Он подмечал, какие книги она заказывала (не по архитектуре, а остросюжетные триллеры и мемуары путешественников), какую музыку включала (громкий, агрессивный рок, в пишу его тишине).

Её ярость не утихала, но она превращалась в упрямую, молчаливую холодность. Она строила стену из профессиональной занятости, колких односложных ответов и нарочито безвкусного интерьера. Она старалась сделать себя максимально неудобной, неинтересной, неприятной.

Но он, кажется, находил в этом своё извращенное удовольствие. Однажды вечером, когда она вышла на кухню за водой и застала его за чтением отчётов, он, не глядя на неё, сказал:

— Оранжевый диван — это смело. Почти гениально в своём уродстве. Он выжигает сетчатку. Поздравляю, ты создала первый в мире интерьерное болевое пятно.

Она промолчала, налила воду.

— Завтра в семь уезжаю в Лондон. На три дня, — продолжил он. — Охрана остаётся. Твоя помощница решит все бытовые вопросы. Не пытайся взорвать лифт в мое отсутствие. Это структурно несущий элемент.

— Улетайте навсегда, — бросила она через плечо, уходя в свою комнату.

Он рассмеялся. Настоящим, низким смехом, который прозвучал странно в этой пустоте.

— Скучать будешь, жена.

Дверь её комнаты закрылась, отрезая звук. Она прислонилась к ней, чувствуя, как ярость сменяется странной, щемящей пустотой. Его отъезд должен был быть глотком свободы. Но почему-то это напоминало ей, что теперь этот пентхаус, со всей его стерильной враждебностью, — единственное место в мире, где о её существовании вообще кто-то знал. Где кто-то, даже извращённо, был в ней заинтересован.

Она была в ловушке. Но теперь это была ловушка, которую она начала, в рамках возможного, обустраивать под себя. Она возвела бастион из бархата и уродливой мебели. И теперь наблюдала из его амбразур за своим тюремщиком, который, в свою очередь, наблюдал за ней с холодным, непроницаемым интересом, как будто её бунт был самой увлекательной частью его нового приобретения.

Война не была проиграна. Она просто перешла в затяжную, изматывающую фазу окопного противостояния. И Алиса, запертая в своей яркой, нелепой комнате, готовилась к долгой осаде.

Три дня его отсутствия прошли в странном, звенящем вакууме. Алиса работала, заказывала еду в комнату, смотрела в закрытые бархатом окна и чувствовала, как тишина пентхауса, лишённая даже его призрачного присутствия, становится физически давящей. Охрана была невидима, но ощутима, как атмосферное давление. Ей казалось, что стены дышат, следя за ней.

На четвертый день стресс, бессонные ночи и постоянное напряжение собрали свою дань. Проснувшись, она почувствовала знакомое, ненавистное давление в висках — тупое, раскалённое ядро, из которого расходились щупальца боли. Мигрень. Её старый спутник в периоды авралов, теперь вернувшийся с утроенной силой.

Она лежала в полумраке (яркий свет был пыткой), прикрыв глаза ладонью, пытаясь дышать ровно. Мысли расползались, как ртуть. Работать было невозможно. Даже мысль о еде вызывала тошноту.

Она не знала, вернулся ли он. Не хотела знать. Она просто лежала, сжавшись в комок, молясь, чтобы боль отпустила.

Бесшумное открытие двери заставило её вздрогнуть. Она приоткрыла один глаз, боясь света. В дверном проёме стоял Матвей. Он был в деловом костюме, слегка помятом с дороги, лицо усталое. Он смотрел на неё, и его привычно аналитический взгляд мгновенно считал ситуацию: сжатая поза, прищуренные глаза, бледность.

Он не сказал ни слова. Не спросил «Что с тобой?». Он развернулся и исчез так же тихо, как и появился.

Алиса сглотнула комок разочарования, которого сама не ожидала. Чего она ждала? Сочувствия? Смешно. Она закрыла глаза, пытаясь загнать боль обратно.

Через десять минут дверь снова открылась. Он вошёл, держа в руках маленький серебряный поднос. На нём стояла тонкая фарфоровая чашка с паром, тарелочка с парой галет и маленькая картонная упаковка таблеток, которые она узнала — её обычное, сильнодействующее средство от мигрени, рецептурное.