Чтение онлайн

— Конечно. Я турист осенний.

— Улавливаете разницу, — одобрил Пан. — Но если втайне думаете о развлечениях, считайте, вам не повезло. Эти края, они для философов. Милях в двадцати есть городишко, но он вам не понравится. Не городишко, а сплошное отделение полиции нравов. А чуть ближе по берегу разбили лагерь зеленые. Ну, эти ребята из “Гринпис”, не путать с ребятами другого цвета. С ними рюмочку не опрокинешь — собирают дохлую рыбу и митингуют. Предполагаю, какой-то особый вид эксгибиционизма.

— Мне это все равно.

— Но деньги вперед.

Похоже, Пан не удивился моему выбору.

У него были колючие голубые глаза — как звездочки в пасмурном небе. С отъездом последнего своего постояльца он бросил бриться. Но мизантропом я не мог его назвать. Обсудив условия, он сам предложил мне пузатый стаканчик вполне приличного джина.

2

Несколько дней я отсыпался в домике над крутым обрывом.

Тесно, иногда душновато, зато можно запирать дверь, и не сильно подберешься к домику, не нашумев. На узкий пляж вниз вела единственная узкая тропинка. Раскинувшись на плоской базальтовой плите, хорошо прогретой солнцем, я часами мог глядеть на тропинку. Когда-то, миллион лет назад, вот по таким тропинкам поднимались на сушу наши далекие предки. Понятно, я не считал так буквально, это всего лишь образ. Но все мы действительно вышли из океана. Не знаю, что повлияло на доисторических рыб, в принципе они и сейчас могли наслаждаться тихими глубинами. Нет, зачем-то полезли на сушу, подобрали палку и камень, поднялись на задние конечности, бросились завоевывать новый мир. А заняв сушу, с большим энтузиазмом начали строить вторую природу, вполне враждебную той, которую называют истинной. Не рев вулканов, а рев авиабомб, не потрясения животных свар, а смута бунтов и войн. Кажется, ничто уже не связывает нас с прошлым, но океан, неутомимо накатываясь на береговые утесы, будит в нас воспоминания и тоску.

Беллингер сказал однажды: я слушаю вечность — она не молчалива. Только сейчас его слова дошли до меня. В конце концов, я тоже слушаю вечность, хотя ее шепот не приносит мне утешения.

— Я из Трансильвании, — сказал как-то Пан. — Это в Европе. Точнее, на ее задворках. Я даже не знаю, кто я по происхождению. Слыхали про смешение языков? Думается, это случилось там, где я родился. Но меня это мало интересует. А вас?

— Нисколько, — поддержал я его.

Моя профессия (профессия Л. У. Смита) Пана не интересовала.

Перевозки? Скучно. Перевозки — не путешествия. А он когда-то много путешествовал. Хочешь увидеть мир — вступай в армию. Он и сейчас готов мотаться по свету, но денег нет и здоровья недостает. А когда-то он с удовольствием прогуливался по Лексингтон–авеню и Берри–бульвару и не путал кабаков Эймори–стрит с кабаками Коул–факс–авеню.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Голос Джека звучал все глуше.

Потихоньку я загонял воспоминания в самый глухой угол сознания.

Мною никто не интересовался, Пана это не удивляло. Он, наверное, привык к одиночкам — кто полезет в такую глушь? Пляж, сидение на ветру на скалах. Вечером бдение в баре. Пан понимал это, хотя изредка вдруг бросал хозяйство на меня и отправлялся в тот самый пакостный городишко, который, по его словам, походил на одно большое отделение полиции нравов. Обратно он возвращался с продуктами, с местными новостями и связкой газет.

— Видели наши дороги? — спрашивал он, наполняя стаканчики. — Справа скалы, слева обрыв. Когда я начал тут ездить, — сказал он хвастливо, — я даже подбадривать себя не успевал. Сам не знаю, чего пугался.

— А теперь?

Пан ухмыльнулся:

— Теперь я себя подбадриваю.

3

Белые облака.

Они громоздились на горизонте, их несло к побережью, они таяли и вновь возникали над вечно колеблемым океаном. Меня убаюкивала доисторическая белизна, ведь такими облака были в эпоху ревущих вулканов, в эпоху голой земли, еще не тронутые плесенью вездесущей жизни; такими они проплывали над раскачивающимся “Мэйфлауэром”, над ордами Аттилы, над аттическими городами; такими они были в безднах времен, над хищниками, рвущими тела жертв в душной тьме джунглей.

“Господи! Господи! Господи! Господи!”

Я, кажется, приходил в себя. По крайней мере начинал понимать жалобы Пана.

— Я из тех, кто никогда не будет богатым, — жаловался Пан. — Того, что у меня есть, едва ли хватит на старость.

— Но выглядите вы крепко. Я не утешал его.

Мне было наплевать, как он выглядит, но для своего возраста он действительно выглядел неплохо. Он скептически поджимал губы:

— Я, конечно, не выгляжу стариком, но в Индии мне уже не побывать. А будь у меня деньги, я бы вновь съездил в Индию.

— Почему именно туда?

— Не в Антарктиду же. — Голубые глазки посверкивали. Он был доволен, что нашел собеседника. — Я там не бывал. Но я плавал на Оркнеи.

— Что-то вроде кругосветного путешествия?

— Не совсем. Сам не пойму, что меня гоняло по свету. Но если мне нравилось место, я непременно пытался его обжить. Я не квакер и не болтун, у меня свой взгляд на мир.

Я кивал.

Мне было все равно, о чем он говорит. Меня устраивал фон — живой фон бессмысленной человеческой речи. Конечно, не так впечатляет, как океан, но все же…

— Почему в Индию?

Он хмурился:

— Страдание очищает. Еще лучше очищает вид чужих страданий. Я до сих пор радуюсь, что не родился индусом. Хорошо чувствовать свои мышцы, ступать по земле, знать, что завтра ты можешь поменять край, если он тебе разонравился. А индус рождается на мостовой и на мостовой умирает.

— И никаких других вариантов?

— Наверное, есть, но они исключение. — Он ухмыльнулся. — До сих пор рад, что я не индус. Ради такого ощущения стоило съездить в Индию, правда?

Я кивал.

— Страдание очищает. Человек, видевший Индию, мыслит уже не так, как человек, никогда не покидавший своего паршивого городишки.

— Наверное.

Взгляд Пана остановился на газетах, беспорядочно разбросанных по стойке бара.

— Многие, правда, не бывали в Индии. Конечно, это не криминал, — покосился он на меня, — но кругозор таких людей сужен. И таких людей, к сожалению, большинство. Они не знают, что с чем сравнивать, а потому не умеют ценить жизнь.

— Только поэтому?

Пан усмехнулся:

— Каждый день мы читаем о самоубийствах, да? А аварии на дорогах? Разве станет человек, видевший много страданий, мчаться на красный свет или стреляться на глазах у приятелей?

— Бывает такое?

— Еще бы! — Он вновь наполнил стаканчики. Он, пожалуй, не отдавал отчета, сколь справедливы его слова. — Только что писали об одном придурке. Собрал людей на пресс–конференцию и пустил себе пулю в лоб. — Пан колюче уставился на меня: — Почему он так сделал?

— Наверное, не бывал в Индии.