Чтение онлайн

По другому поводу он сказал служителям: «Кто дол­жен нести это бремя тела даже после того, как оно требует помощи во всем? Разве вы предполагаете, что я понесу этот груз, для переноски которого нужны че­тыре человека?»

А некоторым из преданных Шри Бхагаван сказал: «Предположим, вы идете на дровяной склад, покупаете вязанку дров и нанимаете слугу донести ее до вашего дома. Когда вы идете с ним, он будет озабоченно ожи­дать своего места назначения, чтобы можно было сбросить свою ношу и получить облегчение. Точно так же джняни стремится сбросить свое смертное тело». И затем он уточнил разъяснение: «Это толкование пра­вильно настолько, насколько оно работает, но, строго говоря, даже оно не является совершенно точным. Джняни даже и не жаждет потерять свое тело; он оди­наково безразличен к существованию или несущест­вованию тела, так как почти не сознает его».

Однажды он сам, не будучи спрошенным, дал оп­ределение мокши (Освобождения) одному из служите­лей. «Вы знаете, что такое мокша? Оставление несу­ществующего несчастья и достижение Блаженства, ко­торое всегда здесь, это и есть мокша».

Было трудно отказаться от надежды, что, даже если доктора потерпели неудачу, он еще сможет устранить болезнь своей собственной силой. Один из преданных умолял его хотя бы раз подумать о желательности вы­здоровления, так как этого было бы достаточно, но он ответил почти презрительно: «Кто может иметь та­кую мысль?»

И другим, просившим его просто повелеть себе вы­здороветь, Махарши сказал: «Кто здесь есть, чтобы ве­леть это?»

«Другой», или индивидуальность, что могла проти­востоять ходу судьбы, больше не существовала в нем. Она была «несуществующим несчастьем», от которого Шри Бхагаван избавился.

Некоторые из преданных считали его выздоровле­ние основой их собственного благоденствия. «Что ста­нет с нами без Бхагавана? Мы слишком слабы, чтобы присматривать за собой, мы во всем зависим от его Милости». И он отвечал: «Вы придаете слишком боль­шое значение телу», ясно намекая, что смерть его тела не прервет Милости и руководства.

В том же настрое Махарши сказал: «Они говорят, что я умираю, но я не ухожу. Куда я ухожу? Я здесь».

Миссис Тальяркхан, почитательница из парсов, взмолилась ему: «Бхагаван! Отдайте мне эту болезнь. Позвольте мне нести ее!» И он ответил: «А кто дал ее мне?»

Тогда кто же дал ему эту болезнь? Не был ли это яд нашей кармы?

Одному садху, из Швеции, приснился сон, в кото­ром пораженная рука Махарши вскрылась, и он увидел там голову женщины с взъерошенными седыми воло­сами. Это было истолковано как карма его матери, ко-

Последний даршан

(фото А. Картье-Брессона)

торую Шри Бхагаван принял на себя, когда дал ей мок­шу. Но другие подумали, что женщина означает все человечество или саму майю.

В четверг, 13 апреля, врач в качестве полумеры предложил Шри Бхагавану уменьшить перегружен­ность легких кровью, но он отказался от этого. «Здесь нет никакой необходимости; все будет в порядке в те­чение двух дней».

Той ночью он приказал своим служителям уйти и спать или медитировать, а его оставить одного.

В пятницу врачи и служители уже знали, что это был последний день. Утром он снова приказал им идти и медитировать. Около полудня, когда ему принесли жидкую пищу, он спросил, пунктуальный как всегда, который час, и затем добавил: «Но впредь время не имеет значения».

Деликатно выражая признательность за долгие го­ды их служения, Шри Бхагаван сказал служителям: «У англичан есть слово „благодарю”, но мы только го­ворим сантошам (мне очень приятно)».

Утром огромная толпа колонной проходила мимо открытого дверного проема, безмолвно, в печали и с мрачным предчувствием, и вечером час снова, от че­тырех до пяти. Все видели, что измученное болезнью тело сократилось, ребра выдавались, кожа почернела: это был жалкий след боли. И, однако, в то же время в течение тех последних немногих дней каждый пре­данный получил прямой, светящийся, проникающий взгляд узнавания, который переживался каждым как прощальный дар Милости.

В тот вечер после даршана почитатели не разо­шлись по домам. Горестное предчувствие удерживало их здесь. Незадолго перед заходом солнца Шри Бха­гаван приказал служителям посадить его. Они уже зна­ли, что каждое движение, каждое прикосновение при­чиняло боль, но Махарши просил их не беспокоиться об этом. Он сидел, а один из служителей поддерживал его голову. Врач начал давать ему кислород, но знаком правой руки Шри Бхагаван предложил убрать его. В маленькой комнатке собралось около двенадцати че­ловек, включая служителей и врачей.

Двое из служителей веерами обмахивали его, а сна­ружи почитатели, как зачарованные, пристально смот­рели через окно на движение вееров — знак того, что там еще было живое тело. Репортер одного известного американского журнала безостановочно переходил с места на место, встревоженный пережитым, несмотря на все свои усилия, и решивший не писать ни строчки своего рассказа, пока не вернется из Тируваннамалая к обычным для него условиям. С ним был один из­вестный французский фотокорреспондент *.

Неожиданно одна из групп почитателей, сидящих на веранде снаружи комнаты, начала пение «Аруна­чала-Шива». Услышав это, Шри Бхагаван открыл гла­за, и они засияли. Он на мгновение улыбнулся с не­описуемой нежностью. Из наружных уголков его глаз покатились слезы блаженства. Еще один глубокий вздох, и больше ничего. Не было ни борьбы, ни спазма, ни другого признака смерти: только следующее дыха­ние не появилось.

В течение нескольких мгновений люди стояли сби­тые с толку. Пение продолжалось. Французский фото­корреспондент подошел ко мне и спросил, когда точно это случилось. Негодуя на него за журналистскую бес­сердечность, я грубо ответил, что не знаю, но затем вдруг вспомнил неизменную вежливость Шри Бхагава­на и совершенно верно ответил, что в 8.47 вечера. Он рассказал, и я мог теперь почувствовать, что фотограф возбужден, как шел по дороге, и точно в указанное время громадная звезда медленно пересекла небо. Ее видели многие, даже на таком большом расстоянии, как Мад­рас, и чувствовали в ней Предвестие. Звезда ушла на северо-восток, по направлению к пику Аруначалы.

После начального оцепенения разразился исступ­ленный взрыв горя. Тело, в сидячей позе, вынесли на веранду. Мужчины и женщины столпились перед ог­радой веранды, чтобы видеть. Какая-то женщина упала в обморок. Другие громко рыдали.

Тело, украшенное гирляндами цветов, поставили на кушетку Нового Холла, и почитатели столпились там и сели вокруг него. Ожидалось, что в самадхи лицо будет подобным скале, но оно оказалось настолько от­меченным болью, что это сжимало человеческое сер­дце. Только постепенно в течение ночи атмосфера не­постижимого спокойствия возвращалась к нему.

Всю эту ночь преданные сидели в большом зале и горожане проходили через него в благоговейном молчании. Процессии текли из города и обратно, рас­певая «Аруначала-Шива». В зале некоторые из почи­тателей пели песни восхваления и печали; остальные сидели молча. Самым достойным внимания было то, что в основе всего этого лежало не горе, а спокойствие, ибо присутствующие лишились Его — чья Милость со­ставляла самый смысл их жизни. Уже той первой ночью и много позднее, в последующие дни, стало яс­но, какими жизненными были слова Шри Бхагавана: «Я не ухожу. Куда я ухожу? Я здесь». Слово «здесь» не заключает в себе какого-либо ограничения, но, ско­рее, оно есть Атман, и нет ни ухода, ни изменения для Того, которое является Всеобщим. Тем не менее, когда преданные почувствовали внутреннее Присутст­вие Бхагавана и когда они почувствовали продолжение Божественного Присутствия в Тируваннамалае, они начали рассматривать эту фразу обещанием, полным Любви и Заботы.