Шторм изнутри
Шрифт:
А на горизонте над инфраструктурой клубились дым и испарения, круглосуточно производимые безостановочными процессами перенаселенной урбанистической системы. И где-то в этой мгле почивала граница Вавилона. Городская застройка резко обрывалась, словно обрубленная топором, и начиналась пустыня, которой дали название Пограничной Пустоши. Неестественного, ярко-охряного, почти оранжевого цвета, эта Пустошь являла собой доказательство ошибки, которую может допустить власть, когда гонится на бешеной скорости только за своей наживой. Правительство возжелало захватывать все новые территории, делая это под приправой расширения города, предоставления нового жилья и условий для существования. Но вот только каждый чиновник заботился лишь о своей выгоде, не желая жертвовать своим благом ради осуществления общего проекта. Город все ширился, застраивая пригородные территории одинаковыми непригодными для жилья строениями. Множество клонированных синтетических коробок, соединяющихся в бесконечные кластеры – Сектора, созданные из непригодных для жилья материалов, неподготовленными для строительства работниками, в неподходящих для существования местах. Это называлось Жилищная Реформа.
Людей продолжали выселять в эти лачуги, где они болели и умирали, неспособные, зачастую, даже выбраться оттуда, чтобы найти себе пропитание. Так продолжалось какое-то время, а потом был бунт. Бунт, который записан навсегда во все хронологии. Сектора были стерты с лица земли. Буквально. Люди возвращались назад в город, заселяясь, где только можно, заполняя каждый уголок Вавилона. Правительство едва ли имело какую-то силу в то время, от него очень быстро ничего не осталось, его сменила другая власть – власть народа, в настоящие дни которая и стала властью синдикатов.
А уничтоженные трущобы Секторов устлали землю ядовитой пылью, из-под которой ничего не могло вырасти и на которой не могло быть жизни. Пустошь окружила город широким кольцом, четко обозначив его границы, и Вавилон был вынужден расти ввысь, лишившись возможности расширяться, надстраивая конструкции над надстройками, когда-то надстроенными поверх надстроек.
«Каждый из нас знает историю братьев Шевалье. Поэтому ты без труда нашел бы место, где они прибывают.
Под символом эфеса шпаги, братья брались за самую разнообразную и, иногда, просто невыполнимую работу. Их замечали не только в расследованиях преступлений, но и в уличных войнах, и в качестве спасателей в последствиях разрушительных катастроф, и не только в Вавилоне.
Но потом что-то изменилось. Что-то сломалось. Как будто сострадание закончилось в их душе. Они брались за работу, как будто лишившись эмоций и чувств. Однажды, я видел, как они шли по улице во время беспорядков. Закованные в свои защитные доспехи, они поливали свинцом нападающих без разбора, а в глазах – пустота. Они словно выгорели изнутри.
После беспорядков абсолютное безразличие стало их символом. Сохраняя жизнь, они бросали ее на дороге, избавлялись, как от остаточного материала… Делай что должен и будь что будет. И потому их организацию уничтожили сами же люди. Правительство, репортеры, злые языки, мошенники.
Когда братья уходили из конфискованного у них здания, Сантино бросил туда бутылку с горящей смесью, здание выгорело дотла, и никто не попытался его потушить. А в глазах у них тускнело все то же безразличие.»
Внутри гондола была отделана, разумеется, золоченой лепниной. Деревянная мебель, хромированный металл, мягкие кожаные диваны. Весь салон разделяли три ряда посадочных мест, обозначенных блестящими золотистым цветом номерками с черными цифрами. Каждые два дивана были повернуты друг к другу, заключив между собой просторный стол, таящий в себе множество чудесных технологий для дорожных нужд. Сами по себе диваны были столь мягкими и комфортными, что, казалось, без устали на них можно просидеть вечность – вот уж что не помешало бы колдунам-аскетам, бесконечно медитирующим в их затерянных горных пещерах.
Длинный салон, занимающий большую часть гондолы, был достаточно просторным и организованным так, чтобы передвигающиеся по нему пассажиры не испытывали стеснения и дискомфорта – в проходе между диванами спокойно могли разойтись стюардесса и пузатый мужчина, не беспокоя при этом сидящих рядом людей. Во всем пространстве гондолы с помощью высокотехнологичного климат-контроля от TechnoCorp//Oculus поддерживалась комфортная температура и влажность, на которую никоим образом не влияла погода за бортом. Говоря о погоде, стоит упомянуть, что гондола была оборудована специальной гидравликой, практически полностью гасящей все колебания и тряску от внешнего воздействия, так что даже в ветреную и дождливую погоду в бокалах на столе пассажиров лишь появлялась легкая рябь на поверхности напитков (при особо сильных ветрах и в ураган дирижабли просто не выпускались).
По углам салона были развешаны мониторы, на плоских экранах которых были выбраны нейтральные новостные каналы, без устали вещающие о событиях огромного мегаполиса: «…в борьбе с пожарами. По долгожданному запросу региональной администрации, городские расчеты были направлены в помощь, в точки, где на данный момент сложилась самая чрезвычайная ситуация и пожары наиболее близко подступили к столичному региону. Также в черте города зарегистрированы случаи внезапного…». На посадочных же местах дизайнеры отказались от цифровых мониторов, оборудовав каждое место аналоговым дисплеем в винтажном корпусе с совокупностью высокоточных линз, опускающимся перед пассажиром с потолка на телескопической инсталляции, напоминающей о старинных sci-fi фильмах и литературе. Такой дисплей, безусловно, занимал куда больше пространства, практически поглощая своими габаритами зрителя, но воспроизводил куда более качественное изображение, захватывающее своей зрелищностью.
Кай выкупил для себя все четыре места, полагающиеся на каждый стол, дабы его не побеспокоили подсаживающиеся пассажиры. Хотя салон и оставался не до конца заполнен, все же этим рейсом воспользовалось изрядное количество народа, учитывая стоимость билета и обыденность буднего дня.
Едва стюардесса заметила, что Кай отвернулся от иллюминатора, она вновь направилась к нему, поскольку с начала полета он так и не дал возможности предложить свои услуги, но и в этот раз он остановил ее, пронзив многозначительным взглядом, и для закрепления покачав головой.
Утро выдалось еще жарче, чем предыдущее, но Кай спал, накрывшись широченной белой простыней, на животе, уткнувшись лицом в подушку, и лишь ноги торчали из-под глади полотна. В этот раз цепи остались на его теле, и крест-накрест оплетали торс. Он не хотел, чтобы Ребекка видела их, потому, когда она вышла из ванной и принялась греметь чашками, он не смел пошевелиться и всем видом показывал, что спит, дожидаясь, пока она уйдет по своим делам.
Он прекрасно осознавал, в каком смятении находится девушка от его внезапного появления и неспособности совершенно ничего о нем узнать. Но ему нравилось жить у нее. Ему нравилось то изящество, то женское обаяние, которые она прятала под маской агрессивности, силы и криминальности, он испытывал удовольствие, находясь рядом с ней. Поэтому и продолжал оставаться здесь, у нее, имея при этом множество разных возможностей переселиться и обустроится после возвращения из Подземелья. Он желал, чтобы Ребекка заполнила какое-то пространство в его жизни, на том отрезке времени, что он мог себе позволить. Эта была одна из главных причин, почему ей не стоило ничего знать о нем – он хотел просто жить рядом с ней дальше так, как жил сейчас.
Кай не собирался, да и не имел права, навязывать себя против ее воли, но все же предпринимал все, что было допустимо, чтобы девушка сама пожелала его присутствия. Разумеется, будь он обычным человеком, вряд ли бы она пустила его на порог при первой встрече, когда он стоял там, перед ней, с окровавленной головой, пусть даже в благодарность за избавление от гангстеров. Его вид был весьма угрожающим, никак не вызывая к себе доверия, и сомнительно, что располагал к себе, если бы не его способности притягивать людей.