Шторм изнутри
Шрифт:
На самом деле мы пытались быть справедливостью этого города. Хочешь, называй нас спасателями, мы хотели вмешиваться в дела города так, чтобы виноватые оставались виноватыми, а правые превозносились, как герои, и не боялись удара исподтишка. Как бы смешно это не звучало, но, да, мы старались сделать этот город лучше, честнее, чтобы в нем не страдали люди просто так из-за случая или из-за чьего-то мерзкого характера. Конечно же, мы не занимались тем, что вытаскивали кошек из-под колес. Но куда мы только не вмешивались. Кажется, некоторые тайные союзы до сих пор считают нас заклятыми врагами, думаю Манна до сих пор начинает трясти при упоминании о нас с братом. Наркокартели, продажные чиновники, одержимые и маньяки. А с другой стороны ураганы, пожары, даже землетрясения! Эх, славное было время.
Запомни, мы не глупцы – нельзя искоренить зло, оно построено на злости и злобе обычных людей, мы это прекрасно понимали. Всегда будут случаться беды и преступления, нельзя избавиться от этого. Мы не пытались построить щит для слабых и обездоленных и спасать всех и каждого. Идея была в другом. Мы надеялись, что людям понравится замысел нашего сообщества, мы хотели, чтобы люди обращали внимание на наши действия, рассказывали о них, передавали другим, и, рано или поздно, кто-то прислушался бы к нашим поступкам и последовал бы за нами. Пусть их было бы немного, но люди могли бы создать подобные предприятия, организации, а, быть может, в юридическом взгляде Вавилона появилась бы новая ниша и для подобного рода деятельности. Город изменился бы, и процветал, основываясь на справедливости и правоте своих поступков, а не уживался бы в страхе перед законом и слепым наказанием.
И людям понравилось! Тебе наверняка уже кто-нибудь рассказывал. Журналисты всегда голодны до ярких свежих новостей, они с радостью хватают любую кость, которую им преподносят и немедленно несут ее своему хозяину в издательстве. Про нас быстро начали появляться заметки в газетах, поскольку мы охотно рассказывали о своих достижениях журналистам. Людям было любопытно их читать, и газетчики все больше интересовались нашими делами. Про нас стали писать в журналах, брали интервью, мы попадали в телевизионные новости, нас приглашали в различные шоу. Мы стали людям интересны как личности, и тогда мы могли проповедовать свои взгляды, доносить до людей то, что хотели им привить…
Но, похоже, мы недооценили человечество. Кажется, люди настолько ленивы, настолько самовлюблены, что они не хотят посвящать себя ничему, кроме своих собственных потребностей. Ничто не менялось в головах у людей, никто не пытался следовать по нашим стопам. Люди только комментировали, обсуждали и выражали свое мнение, наблюдая, как мы бросаем себя под пули, в огонь или в бурю. Слава переросла наши возможности, нас стали считать кем-то вроде чудесных персонажей кино, с которыми ничего не может случится, и у которых нет чувств, кроме долга. Все что мы делали, принималось как данность, наше присутствие расценивалось, как обязанность, и, если мы не могли присутствовать где-то или предотвратить что-то, люди расценивали это, как наш просчет, проступок или даже злой умысел. И журналисты всегда будут подстраиваться под публику и пытаться устроить шоу. Они стали поливать нас грязью, когда это обещало стать сенсацией, они стали судить нас, стараясь найти темную сторону наших поступков, они старались задавать те вопросы, ответ на которые всегда выставит нас в неудачном свете.
Что ж, я звал тебя, в надежде, что ты сможешь помочь нам, покажешь нам, как поступать. Но тщетно. И с этим пришло осознание того, что никому нет никакого дела. Можно хоть надорваться, пытаясь создать нечто, но, если это призывает к какому-то действию, а не сулит наслаждения, то никто не разделит твою ношу. Тогда я осознал, что даже если убить по ошибке невинного никто не заметит этого или слишком быстро забудет, люди безразличны настолько, что даже муки собственной совести не будут долго терзать. Я осознал, что все те, кому мы пытались принести что-то светлое, те, кого спасали, их родные и близкие, а также все те, кому мы помогали в их работе, и даже те, кого мы наказывали, все они забывали о произошедшем в мгновение ока, едва события миновали. Они словно проходили мимо, то, что случалось с ними, ничему не учило их, ничего не меняло, ничто не оседало в их безразличии. Никому нет никакого дела!
Сантино смотрел прямо на Кая, рассказывая все это, теперь он не отворачивался и не прятал слова в стакане. От него исходил тяжелый запах перегара, он явно пил уже давно и не считал сколько выпито. Младший из братьев должен был быть мертвецки пьян, но его глаза выглядели чистыми и разумными, он был серьезен и сконцентрирован. Он полностью отдавал себе отчет в том, что говорит, а не нес пьяный вздор.
– А потом начались беспорядки, – продолжал Шевалье, – когда люди оставили последние надежды и, словно дикие звери, хлынули на улицы города, разрушая все на своем пути. Нет, тогда меня уже ничего не трогало. Я даже не знаю за что сам сражался, похоже, я тоже поддался всеобщему бешенству и, как и все прочие, тоже уничтожал все, что меня не устраивало. А не нравилось мне многое, и больше всего, знаешь, люди, все эти люди, которые даже не пытались прислушаться к тому, что мы с братом твердили им на протяжении многих лет. И вот к чему это привело. Но внутри я не переставал звать тебя. Возможно эта надежда не дала сойти мне с ума, до последнего я ждал, что ты внезапно явишься и сотворишь нечто, что остановит этот кошмар.
Вот теперь Сантино отвернулся, пряча глаза. Какое-то время он молчал, доставая очередную сигарету. Могло показаться, что он просто перебрал, но руки его едва заметно тряслись совсем не от этого. Он продолжил, уже не глядя на Кая:
– Не хочу этого вспоминать. Все же это закончилось, хотя казалось, что закончить это можно, только стерев город с лица земли. Что ж, после уже ничего нельзя было вернуть, ничего нельзя было восстановить. Спасать людей? – Сантино усмехнулся. – Ну, мы хотя бы попытались. Не знаю уж, беспорядки были тому причиной, или то что люди видели отражение своего безразличия в наших глазах, но они стали бояться нас. Похоже образ изъяна действует куда сильнее, нежели образ справедливости, вот только он пугает, но ничему не учит. И все те, кому мы пытались помочь, теперь пришли нас прогнать. Люди устраивали акции протеста, они превратили наше здание в обитель скверны. Спасатели, с которыми мы работали, когда только пришли в этот город, эти люди знали нас, как родных, они явились поливать нас грязью, изгонять нас, словно демонов. Журналисты… ха, журналисты как следует умеют окунуть головой в дерьмо, кто-кто, а эти в дерьме знают толк.
И, знаешь, даже тогда я вспоминал о тебе. Но уже без надежды. Знаешь, это было сродни глупой детской фантазии, что ты можешь явиться и чем-то помочь. Но сильнее я думал о том, что даже в этот момент ты не явишься, даже, чтобы просто посмотреть на наше падение, взглянуть, как нас тоже изгоняют. Я думал о том, что тебе тоже нет дела, как и всем вокруг. Тебя тоже заботят только свои собственные потребности…
Что ж, все что нам оставалось – это скрыться, заблудиться в Вавилоне, потеряться в нем и схорониться подальше от досужих взоров. Кажется, в этом-то мы добились успеха! Оглянись, люди не хотели видеть в нас что-либо светлое, не верили, что так может быть, и низвергли нас, и мы отдались пороку, окружив себя теперь уже другим обществом. Теперь я отдаюсь тому, чему противостоял, и, как не парадоксально, никто не обвиняет меня в этом, наоборот, люди идут за мной. Хочешь скажу, какой отменный навык я нашел в этой Энергии, которая нам досталась? Можно пить без меры! Сколько влезет! Я теперь просто самый настоящий сатир! Нет, даже бог вина!
И здесь я нашел свое убежище! Теперь я нахожусь там, где меня устраивает окружение, где меня принимают, и я не хочу ничего менять. И, знаешь, честно говоря, мне и вправду теперь нет дела до всех этих людей, до всего этого города… до всего этого мира.
На этом Сантино остановился. Его взгляд словно вернулся из путешествия во времени, он взглянул на тлеющую в пальцах сигарету так, будто первый раз увидел ее и не понимал, откуда она взялась. Он поморщился, осознав наконец, что держит, и смял папиросу в пепельнице.
Кай понял, что говорить Шевалье больше не собирается, и тоже отвернулся к своему стакану. Повествование словно оглушило его, он не осознавал, что происходит вокруг, погрузившись в собственные мысли, не чувствовал вкуса напитка в стакане, музыка и голоса в баре невнятно бормотали на периферии сознания. Кай погрузился в густую жидкость раздумий.
Когда мысли переплелись в единый поток, с которым начало зарождаться какое-то просветление, и начали зарождаться верные слова, в них бездушным монотонным течением устремился голос диктора с новостного канала, включенного перед ними телевизора.
«…температуры не предвидится. Более того, температура обещает еще возрасти на несколько градусов. Синоптики не готовы назвать, как долго продлится эта аномальная жара, но с уверенностью можно сказать, что ближайшую неделю погода не изменится.
Подобного температурного режима в наших широтах не наблюдалось еще никогда, и в ближайшие недели наш город готовится установить рекорд по высоте столбика термометра не только в это время года, но и за все время ведения погодной статистики!