Сила Мира
Шрифт:
Атталику никто не учил магии. Не умела она ни толком нацеливать заклятие (хотя в какой-то степени его нацелила ненависть), ни рассчитывать силу. Поэтому, когда она кое-как обрывает заклятие, чувствует себя хуже, чем после мужниных побоев. Атталика пошатывается, сплевывает кровь. Она наверняка бы упала, не подхвати ее Лепаж.
— Лекаря! — кричит полковник. И обрушивается на солдат, завороженных невиданным зрелищем: — А вы что стоите? Ждете, когда они опомнятся? Вперед!
Штурмовать квартал больше не требуется. Как оказалось, до самой ратуши нет ни одного живого темесца. А вот трупы, насаженные на собственное оружие, как бабочки на иголки, попадаются так часто, что бледнеют даже опытные воины.
— В Храм бы ее — там из нее сделали бы непобедимую магичку, — бормочет Лепаж, разглядывая последствия побоища.
Беспрепятственно, не потеряв ни одного человека, полки выходят к площади ратуши. Крупнейшая и красивейшая площадь города, которая видела правителей всех городов Семиградья, Ствангара, Рыцарской Земли и даже Ахава Атарга. Веками ее украшали, расширяли, достраивали, так, что теперь она смотрится как единое целое. Убери малейшую деталь — и будет чего-то не хватать…
Вернее, смотрелась. Сегодня площадь обезображена пушечными ядрами, из разбитого прямым попаданием фонтана вытекает на брусчатку вода. Валяются неприбранные трупы — след скоротечного арьергардного боя отступавших три дня назад тавалленцев. В голове памятника Тавию, основателю города, торчит арбалетный болт.
Ратуша возвышается мрачная и покинутая. Как и Эрхавенская, она строилась прежде всего как цитадель, но изначально ее гарнизон стоял за Эмерика. Это могло бы стать огромной проблемой, если бы не заклятие Атталики. Несколько минут — и площадь ратуши заполняют полки Элиано и Лепажа. Ворота, обитые толстыми железными полосами, способные выдержать попадание десятифунтового ядра, закрыты, но пушки в бойницах молчат, а свесившийся из окна зала заседаний труп, насаженный на копье, как ципленок на вертел, лучше всяких слов свидетельствует, что заклятие Атталики поработало и здесь. Лепаж сглатывает:
— Всего навидался, но чтоб такого…
Любоваться на дело рук эрхавенки — некогда. На противоположную сторону площади выдвигаются темесцы, их ничуть не меньше, чем тавалленцев. Полковники отдают приказания, тавалленская пехота быстро и четко перестраивается в плотную фалангу, ощетинившуюся копьями. Арбалетчики с обеих сторон дают ровные залпы, после чего вперед идут латники. Миг — и на Площади Ратуши с лязгом и треском сталкиваются две стальные лавины.
Атталика остается позади. Там, где разгорается сражение, от нее все равно нет толку. Она пытается освоиться с новообретенной силой, научиться ею управлять. Конечно, то, чему даже опытный маг не сразу сможет научить, самостоятельно и за несколько минут не освоишь, но сейчас она об этом даже не задумывается.
Ей еще раз везет — будто некая сила (не исключено, сам бог-воин Аргелеб, Сила которого составляет ее Дар) хранит для главного дела жизни. Она вовремя чувствует могущественного мага, который уже приводит в действие чары, страшные, кровавые, густо замешанные на невинной крови и страданиях, отвратительные ей по самой сути и напоминающие проклятого муженька, да поразит его геморрой и чесотка… Она не может понять принципа строения чар, не знает, как сделать, чтобы вложенная в них огромная сила вышла из-под контроля вражеского мага. Времени на упреждающий удар нет. Остается действовать по принципу «сила солому ломит».
Вражеский маг бьет первым, Атталика чувствует, что умирает. Невидимые тиски сдавливают горло, грудь, голову, бедра — впечатление такое, что ее стягивает невидимая, но очень прочная сеть. Отшатывается присланный Лепажем военный лекарь: магия действует, хоть в меньшей степени, и на тех, кто рядом.
Разорвать эту сеть Атталика не может. Но она об этом и не думает. Успеть бы дотянуться до мерзавца, пока жизнь ее не покинула. Тогда не страшна будет и сама вечность…
Сознание почти гаснет, когда на другом конце города, в наскоро обустроенной ставке Эмерика, отчаянно закричал Палач Лиангхара Натан Атарг. Сам Бертье-старший отсутствует, он руководит наступающими темесскими полками. Натан чувствует, как сверху, с легкостью пронзая многослойную защиту, прямо на него устремляется тугая, шириной всего лишь с копейное древко, струя пламени. Она с легкостью прошивает стены домов, могучие гранитные блоки, из которых сложены крепостные стены, рассекает надвое воинов, имевших глупость оказаться на ее пути. Даже в крепостной стене оно прожигает брешь, в которую запросто мог бы пролезть человек — но охотников лезть в раскаленную дыру не найдется во всем Мирфэйне.
Неправда, что сильный и опытный маг всегда одолеет слабого и неопытного. Все зависит от того, какую цену противники готовы заплатить за победу, и самый слабый, в ком есть хоть крупица Дара, на несколько мгновений может стать почти равным богам. Атталика понимает: больше ни на что сил не хватит, и приносит в жертву саму себя — вкладывая все, что есть, без остатка, в один-единственный удар.
Натан Атарг отчаянно борется за свою шкуру. Если бы он, как Атталика, плюнул на оборону и все силы вложил в убивающее дочь Элрика заклятие, он бы успел. Но на огненное копье бросаются, сгорая в пламени Аргелеба без счета, созданные магией призрачные монстры, чтобы хоть на долю секунды замедлить его движение, встает прямо из земли, стена Лиангхарова творения — Черного Льда, чтобы тут же разлететься бесполезными, быстро и бесследно исчезающими осколками, разбиваются невидимые полусферы вроде тех, которые использовал на другом конце материка прошлым летом Левдаст…
А потом, в момент, когда тело Атталики бьется в агонии, а кости хрустят под прессом вражеского заклятия, там, в ставке Бертье, гремит чудовищный взрыв. Сила его такова, что огненный вихрь сметает с лица земли целый квартал, а на месте дома, служившего ставкой, образовывается оплавленная воронка, в которую легко можно спрятать родовой дворец Одаллини или Бертье…
Ничего этого Атталика уже не чувствует, тем более не видит. Отдав все силы последнему удару, дочь Элрика Бонара перестает быть. Она становится тем огненным копьем, что, не зная преград, стремится туда, где засел гнусный убийца, которому продался паскудный муженек. Но перед тем, как навсегда покинуть Мир, она ощущает никогда не испытанную радость и жар любви, широко раскрывает глаза навстречу видному одной ей Чуду и… застенчиво улыбается. Мол, простите за то, что я не дарила жизнь, а отнимала, но иначе я не могла. Те, кто засели в купеческом особняке, использовали подаренную богами жизнь для самых гнусных преступлений и, если есть в Мире справедливость, должны ответить перед Ними. А потом отправилась туда, где ее любят. Не за красоту, Силу, знатность или богатство, просто за то, что она есть, где в нее верят и понимают ее, как никто…
Прикрывавший ставку резервный темесский полк весь, до последнего человека, бесследно исчез, остановить ближе к вечеру двинувшиеся вперед части союзников было некому. Там, где уцелевшие темесцы пытались оказать сопротивление, их без затей уничтожали храмовые маги, расходующие Силу куда грамотнее и экономнее. Союзники стягивали кольцо вокруг вражеской ставки. В багровом свете заката полки соединились как раз там, где была ставка Эмерика Бертье…
Тогда только Лепаж и командующий храмовым воинством старший жрец Крейтон отправились в дом, где оставили раненную чародейку. Там ее не оказалось, но полковой врач, до последнего бывший с больной, рассказал, как это случилось…
…Первые мгновения после взрыва безжизненное тело Атталики неподвижно лежало на кровати в каком-то доме. Ее лицо — впервые с тех пор, когда ей на голову надели свадебное покрывало — было озарено счастливой улыбкой, отчего казалось совсем юным и неописуемо прекрасным, с него будто спала пелена вечной печали и одиночества. Потом оно стало истаивать, становясь все прозрачнее и таинственно мерцая. Наконец и вовсе исчезло, и одеяло, которым накрыл ее лекарь, тихо упало на ложе…
— Если бы она раньше проявила Дар, мы взяли бы ее в Храм, что бы там Эмерик о себе не думал, — непривычно тихо произносит Крейтон. — При правильном обучении она стала бы, по меньшей мере, Воительницей. Представляешь, она угробила Палача Лиангхара — если б не она, пришлось бы с ним повозиться…
— Кстати, об Эмерике, — нарушает повисшее молчание Лепаж. — Мои ребята взяли этого урода на полпути между храмом Кириннотара и ратушей. По закону, его следует повесить, но, думаю, для этой мрази виселицы мало.
— Ты прав, — зловеще усмехается Крейтон. — Есть идея. Как насчет Элрика?
— То есть?
— Свяжем ублюдка и передадим Бонару-старшему, — поясняет Крейтон и еще раз ухмылляется. — Эмерик ведь и эрхавенцев в ловушку завел, и дочь его со свету сжил. Представляю, что старик с ним сделает… Кстати, что там на море?