Сила Мира
Шрифт:
— Успеваем! — радостно кричит Ноткер. — Получай…
Короткий свист — и предводитель контрабандистов оседает на крошечную палубу шаланды. Из шеи торчит вошедший по самое оперение болт, выставивший наружу окровавленный наконечник. Вторая стрела бьет в мачту, всего в полупальце от уха Эстрильдис. Третья пронзает парус и застревает в нем.
Эстрильдис пригибается и, схватив весла, налегает на них, не жалея сил. В глазах темно от запредельного усилия, из горла с хрипом вырывается дыхание. То, что для мужа было обычной работой, ей кажется почти непосильным, но надо успеть. Осталось совсем чуть-чуть…
Оставив длинный кровоточащий порез, по плечу чиркает еще болт, но сейчас это мелочи. Ее сжигает праведный гнев на тех, кто из-за своей алчности погубил ее родителей, а теперь и мужа, кто ради лишнего сундука золота с легкостью ломает чужие судьбы.
Наверняка они бы и над ней надругались, если б она струсила и выпрыгнула в море, надеясь на плен. Но она не доставит им такой радости. Даже хорошо, что все так кончилось — не придется носить белое покрывало, знак вдовства, оплакивая оборванную болтом молодость и любовь. Но муж будет отомщен — десятки жен и дочерей тех, кто на праме, уже никогда не увидят мужей и отцов, ради пригоршни золота растоптавших свободу Таваллена.
Она не думает о милосердии, сострадании к будущим вдовам и сиротам: сама благая Исмина, если нужно покарать зло, превращается в безжалостную мстительницу, Великую Лучницу Ритхи, что летит на красном драконе и поражает смертоносными стрелами каждого мерзавца. Старая жрица Малого Храма Исмины в Таваллене, Лиара, как-то в День Любви Исмины говорила, что стрелы Ритхи — люди, взявшие на себя обет сражаться со злом. Одной такой стрелой станет она. И, как стрела, пойдет к цели, никуда не сворачивая.
Последние несколько копий становятся кошмаром. На праме чувствуют, что их ждет, на шаланду обрушивается ливень арбалетных болтов, со стуком впивающихся в потемневшее от непогод дерево. С такого расстояния даже толстые доски прошибает насквозь. Одни из них вонзился в мачту — и толстая жердь, почти бревно, раскалывается, на голову Эстрильдис падает несколько щепок, зазубренный наконечник высовывается из расщепленного дерева всего на пол-пальца выше головы новоиспеченной вдовы. Бахает пушка — над головой, в клочья разрывая парус, визжит щебенка. Но поздно: слишком быстро разогнал лодку Ноткер, и слишком близко она подошла к борту темесского корабля. С глухим стуком шаланда ударяется носом о борт прама, пляшет на волнах, то и дело бьются борт о борт. Отсюда, снизу, прам кажется неописуемо громадным. Но это ничего. Шесть мешков с порохом, уместившихся в трюме, способны поднять на воздух каменный форт. А уж с деревянным плавучим монстром справятся тем более…
Арбалетный болт бьет между лопаток с такой силой, что женщину бросает на залитую кровью мужа палубу. Адская боль затапливает сознание, изо рта с каждым вздохом струится кровь. Но немного сил еще есть: как раз столько, чтобы поднять зажженый мужем фонарь, извлечь оттуда свечу и бросить вниз — туда, где лежит готовый к подрыву смертоносный заряд, и за миг до взрыва произнести заветное: «Во имя любви Исмины и Аргелеба». Так издавна провожают в последний путь тавалленских воинов их жены. Когда-то с этими словами сами восходили на погребальный костер мужей, но залитая кровью, пробитая осколками палуба брандера ничем не хуже…
…Оглушительный взрыв, взметнувшийся к небу столб огня, дыма, воды и пара на том месте, где еще недавно был прам-батарея, казался очевидцам одним целым, хотя сначала взорвался порох на шаланде, а потом — в пороховом погребе на праме…
…А вокруг гремят новые взрывы. Пользуясь замешательством противника, сразу два брандера атакуют темесский линейный корабль, а остальные — еще два фрегата, темесский и кешерский, огромную трирему Атаргов, прам с боеприпасами…
Зеленовато мерцающие под полуденным солнцем, небольшие волны лениво плещут в борта флагмана группы, обходящей эрхавенцев — стодвадцатипушечного линейного корабля «Этленнато», названного в честь первого дожа Темесы. Корабль всю свою долгую, уже четверть века, жизнь, верой и правдой служит Темесскому союзу. Точно так же, как и вице-адмирал Лоренцо Донелли, командующий тремя боевыми группами, кои Джустиниани направил в тыл эрхавенцам. И корабль, и его вице-адмирал выдержали за долгую жизнь десятки сражений, причем так получилось, что начинал Донелли матросом на новеньком, только что со стапелей, линкоре, потом стал его капитаном, а позже, став вице-адмиралом, командиром эскадры и боевой группы, сделал судно своим флагманом. За долгие двадцать шесть лет вице-адмирал привык к кораблю, изучил его до последнего гвоздя и стал считать домом более, чем старинный родовой особняк в центре Темесы. Неудивительно: на корабле Донелли проводит куда больше времени, чем на суше вообще и в родовом особняке в частности.
Впрочем, вице-адмирал никогда не заблуждался на предмет своих способностей. Он знает, что Джустиниани лучше разбирается в навигации и тактике, а главное, умеет принимать и потом осуществлять рискованные решения, и почти не испытывает к адмиралу зависти. Джустиниани и в самом деле отмечен милостью Лаэя, следовательно, на своем месте.
Первые сомнения зародились, когда был отдан приказ обойти флот эрхавенцев с тыла. Темесская армада не настолько велика, чтобы рисковать, деля ее на две части и отправляя одну в обход Веселого острова. Все-таки три часа в пути, за это время может случиться всякое. Но только сейчас вице-адмирал понимает, насколько серьезную ошибку допустили оба. Ибо только на карте расположенные вдоль берега форты выглядят безобидными пятиугольниками, повернутыми к морю. В действительности там с начала войны сидят тавалленские гарнизоны, и им никто не сбивал наводку.
Орудия крайних фортов, прикрывающих пролив, оживают, когда головные корабли армады втягиваются в северную часть пролива и оказываются точно посередине. Помня, что самые мощные орудия на кораблях бьют чуть меньше, чем на темесскую милю, темесские артиллеристы вычертили на карте пролива зону действенного огня фортов. Поскольку пролив шириной в три мили, остается не простреливаемый «коридор» в милю шириной. Туда пушки с берега не дострелят. И, благодаря милости Лаэя, а точнее, головотяпству местных инженеров, этот «коридор» почти полностью совпадает с судоходным фарватером. Изучая карту пролива, они с Джустиниани еще удивлялись этому обстоятельству, гадая, как мог такой умница, как Боргиль Одаллини, допустить подобную глупость.
На самом деле Боргиль никакой глупости не допустил, теперь приходится в этом убедиться. К немалому удивлению моряков, тавалленские ядра долетают. И не просто долетают, а попадают точно в палубные надстройки головных кораблей, ломая снасти и разбивая орудия, убивая и калеча матросов. За первыми береговыми орудиями оживают другие. Тавалленская артиллерия пристреляна по квадратам, ядра сыплются одновременно на все корабли, по мере их прохождения мимо фортов.
Одно из ядер падает сверху и, проломив фальшборт, а потом стену капитанской каюты, застревает в массивном письменном столе, искусно прикрепленном к полу. Вице-адмирал зябко ежится: пролети оно локтем выше и чуть правее, его разорвало бы пополам.
Кувшин воды уходит на то, чтобы предотвратить пожар: ядро, как водится, раскалено едва ли не докрасна. Каюта заполняется шипением и столбами пара, становится жарко и влажно, как в бане. Само оно, впрочем, совсем невелико: опытный глаз адмирала сразу определяет, что ядро выпущено двадцатифунтовой пушкой. Но этого не может быть, потому что не может быть никогда! Двадцатифунтовые пушки нипочем не смогут послать снаряд на полторы морские мили! Если бы и послали — не пробьет каменное ядро броню «Этленнато». Только если в упор и под прямым углом. Впрочем, ядро оказалось чугунным. Все равно — не смогут они дострелить!
Но ведь смогли же… Маленькие ядра не наносят такого урона, как снаряды от стафунтовых пушек, зато легко застревают в самых неудобных местах и поджигают корабельное дерево. Даже на защищенном бронзовой броней линкоре то тут, то там вспыхивают пожары. Что же творится на небронированных судах?.. И, главное, как тавалленцы смогли дострелить? Не иначе, магия…
— А я-то думал, на что старый Одаллини кучу золота отвалил, — бормочет один из штабных офицеров Донелли.
— Что? — отрываясь от раздумий, спрашивает вице-адмирал.