Сила Мира
Шрифт:
— Вы говорили о вашем бывшем зяте, — продолжает Крейтон. На губах Воителя играет зловещая улыбочка. «Наверное, предвкушает бесплатное зрелище, — думает Элрик. — Что ж, это можно. Он заслужил». — Он у меня в руках, Элрик, в благодарность за помощь защитникам города я вам его немедленно передам. Вот он.
Элрик замечает то, что мог увидеть сразу, если б не задумался об Атталике. За Крейтоном идут солдаты гарнизона, они волочат по мостовой связанного и изрядно побитого Эмерика.
Заметив Бонара-старшего, бывший родственник бледнеет и бьется, как пойманная рыба на берегу, пытаясь вырваться, но охранники держат крепко, а один, дабы охладить пыл Бертье… пока еще старшего, бьет пленника в ухо. Никто не пытается вступиться — наоборот, если б не храмовники, Эмерика давно бы уже прикончили горожане.
— Я здесь ни при чем, Элрик, меня заставили…
— А над моей дочерью десять лет глумиться — тоже заставили, а? — сдерживая бешенство, с ледяным спокойствием спрашивает адмирал. — А может, и собственный род предать?
Он подоходит к связанному, выхватывает висящий на поясе широкий и тяжелый боевой нож, сталь сверкает на солнце. Как ни уговаривали церемонимейстеры заменить его легким, но богато украшенным парадным обужием, Бонар-Старший взял на парад боевое оружие, и теперь убеждается в своей правоте.
— Впрочем, можешь не отвечать. Я знаю ответ — роду Бертье на редкость с тобой не повезло. Что ж, от этого есть средство. Постарайся хотя бы умереть как мужчина, а то совсем пошло будет.
Окружающие, за исключением Крейтона, подробностей рассмотреть не успевают, да и тот уважительно кивает головой: эрхавенец был бы почти равным противником, доведись им драться на дуэли хотя бы лет двадцать назад. И ведь ему уже шестьдесят семь, а каков он был в сорок лет?
Нож бьет под ребра без замаха, одним коротким, неразличимым глазу движением. Собравшиеся видят только оседающего в пыль предателя и кровь, толчками выбивающуюся из глубокой раны. Элрик наклоняется над умирающим и с наслаждением, поразившим его самого, дважды проворачивает нож в ране. Тело еще бьется в агонии, разбрызгивая кровь, когда Бонар-старший плюет в ненавистное лицо.
— Это не за меня, — тихо, чтобы слышал только Эмерик, говорит адмирал. — А за Атталику. Никому не позволено обращаться с дочерьми Бонаров, как со шлюхами.
Он вытирает руки и нож об одежду убитого и обводит собравшихся тяжелым взглядом.
— У кого-нибудь есть возражения? — вопрос задан тихо, но так, что даже Крейтону отчего-то становится зябко. Возражений нет, даже у Мартина Бертье. — Прекрасно, господа. Пора отправляться. Нас наверняка уже заждались, а парад солдаты заслужили. Особенно ваши…
— Вы сражались за свои богатства, — отвечает Бертье-младший… нет, поправляет себя Элрик, теперь как раз старший. Он ловит себя на том, что завидует покойному Эмерику: у того, по крайней мере, остался сын. — А мы — за родину. Темесцы сделали бы Таваллен нищим провинциальным захолустьем.
Элрик молча кивает: всего семь месяцев назад Эрхавен тоже сражался за свободу. Ради нее под кинжальным пушечным огнем сотни горожан валились на окровавленную брусчатку. А уцелевшие, прячась за трупами, старались подобраться к изрыгающим смерть амбразурам, чтобы швырнуть туда хоть вывороченный из мостовой булыжник, если не удалось вырвать из мертвой руки соратника арбалет…
Они едут по улицам, залитым горячим, почти летним солнцем. В Таваллене, конечно, нет таких садов, как в Эрхавене, но и здесь попадается сочная, еще не поблекшая от зноя и пыли зелень. После боя прошло всего два дня, последние опорные пункты темесцев пали вчера, и единственное, что успели сделать — убрать валявшиеся на улицах трупы. Остальные отметины, оставленные войной — закопченные руины, выбоины от ядер на брусчатке, засевшие в стенах болты, образовавшиеся кое-где завалы от рухнувших зданий, безмолвно напоминают, что недавно тут бушевала смерть.
Но на всех без исключения лицах — радость. Жгучая, окрыляющая радость победы, на которую восставшие против темесцев не очень-то надеялись, но которая пришла вопреки всему. Колонны солдат проходят по улицам — и их осыпают лепестками цветов. Иногда девушки, увидевшие в шеренгах латников своих милых, выбегают и, протиснувшись к ним, целуют у всех на глазах. Командиры усмехаются в усы, но смотрят на вопиющее нарушение порядка сквозь пальцы. Сегодня можно. Сегодня все можно…
Наконец они выходят на запруженную народом площадь перед магистратом. Площадь взрывается восторженными возгласами и лязгом оружия: как и века назад, солдаты, приветствуя полководцев-победителей, стучат мечами о щиты. Элрик прислушаивается и без особенного труда различает, что горожане славят не только соотечественников: эрхавенцы удостоились едва ли не более громких похвал, чем тавалленцы. Видя такой восторг, Элрик просто не может ударить в грязь лицом, и пока произносят подобающие случаю речи Мартин и Франческо, поправляет плащ и золотую цепь, на которой висит массивный золотой медальон с гербом Эрхавена — знак его высокого положения. Все это походит на приготовления к выступлению уличных фокусников, но сейчас необходимо. Это провожают по уму, а встречают, как правило, по одежке. Тем более, когда встречающие — простые горожане, падкие на красивые зрелища, и не знающие, какая мразь порой правит городами.
— А теперь послушаем того, без кого не получилось бы победы, — произносит Крейтон, выступающий от имени Храма. — Я говорю о предводителе наших союзников, адмирале флота и председателе Эрхавенского магистрата, Элрике Бонаре. Элрик, вам слово.
Старик поднимается на наспех сколоченный помост. Несмотря на давшую о себе знать тяжелую усталость, он старается не горбиться в тяжелых латах, и голос звучит, как всегда, громко и уверенно.
— Вы назвали меня тем, без кого не было бы победы. Спасибо, но победы не было бы и без вас. Без тех, кто до последнего держал натиск врага в городе. Без воинов Храма, которые помогли очистить город. Без неизвестных храбрецов, на рыбачьих шаландах атаковавших вражескую армаду. Если б не они, еще неизвестно, чем бы все кончилось, потому что Джустиниани нас здорово потрепал. Победы не было бы без орудийных расчетов фортов, которые до последнего сражались с врагом, без восставших в тюрьме узников. Все дрались насмерть, каждый внес вклад в победу. Всем им, живым и погибшим за родину, я глубоко благодарен.
Но был и еще человек, без которого пролилось бы больше крови, чем пролилось. При жизни он был врагом Эрхавена, мне довелось сражаться с ним, как с союзником Темесы. Но он был мудрым правителем, и, будучи союзником Темесы, не был ее слугой. Он создал вашу сухопутную армию, начал строительство сильного флота, обеспечил форты дальнобойными пушками и надолго дал городу мир. То, что Донелли и Джустиниани так и не смогли соединиться, взяв нас в кольцо — и его заслуга. Вы знаете, о ком я говорю — о Боргиле Одаллини. Вдобавок он вырастил достойного сына, который смог подняться над старой враждой, когда городу угрожала опасность. Пусть Франческо так и продолжает: судьба родины важнее, чем амбиции людей и даже родов!..
Горожане отвечают на импровизированную, зато искреннюю речь Элрика восторженными криками. Не тише чествуют своего вождя и эрхавенцы. Но лишь немногие поняли, что последние слова Элрика — камешек в собственный огород, что адмирал, одержавший величайшую победу, кается…
Потом были торжества, затянувшиеся на неделю. Элрик побывал на богослужении в Великом Храме Аргелеба в честь победы, наблюдая, как Крейтон все в тех же тяжелых доспехах и с двумя мечами, будто не замечая их тяжести, неистово кружится в храмовом воинском танце садр, который с незапамятных времен исполняли по случаю победы в бою. Элрик поднес Храму дар — дорогой медарский меч в изукрашенных бриллиантами ножнах, еще недавно принадлежавший Джустиниани, и немалое количество золота. На внеочередном заседании тавалленского магистрата обсуждались основные положения союзного договора, а потом был пир на площади перед ратушей, на котором угощали всех желающих.
Элрик честно присутствовал на всех мероприятиях, не подавая виду, что ему плохо, расточая улыбки и комплименты. Но противная слабость и головная боль не уходят, а разрастаются все больше, ненадолго отпустив лишь в Храме Аргелеба…
Стоит глухая ночь. Только яркие весенние звезды сверкают над головой, да глухо шелестит прибой там, на берегу и сочная зелень за окном.
— Хорошо-то как, — бормочет Тетрик, стаскивая сапоги и устраиваясь в огромном, удобном кресле. — Никогда так здорово не было…