Чтение онлайн

– Дочка, не опаздывай к ужину!

– Да, мааа!..

...и увидеть, как пушистая молния сорвется с уступа прямо в ледяные струи.

Когда-то и он играл так же: падаешь в пропасть, на лету раскрывая крылья, ныряешь в водопад и стремительно несешься по ущелью, чтобы потом опуститься на землю уже двуногим. Невинное счастливое детство! Как у Снежинки, как у Сабаара... Возможно ли это сейчас? Или Волки правы: он больше не способен обуздать зверя? Глаза зверя совсем не умеют плакать, только наливаются светом неодолимой ярости. Уши слышат чужого, а шерсть на холке встает дыбом...

Ирбис вскочил, встряхнулся и, выставив когти, всем телом повернулся навстречу незваному гостю. Но гость не искал ссоры: опустил крылья, ткнулся носом в его шею - серебристая грива тепло и щекотно накрыла морду. Драться как-то сразу расхотелось. «Ну ты еще оближи» - фыркнул Фасхил и начал менять облик.

Когда закончил, его гость уже стоял шагах в пяти от края площадки и, как сам Фасхил только что, смотрел на горы.

– Опять ты, колдун... Что еще?

Рахун оглянулся и указал на место рядом с собой.

– Не зря ты любишь эту башню - тут красиво.

– Нашел время видами любоваться, - ответил Барс.
– Самовлюбленный ты тип, Рахун, совсем что ли враждовать не умеешь? Будь я на твоем месте - порвал бы в клочья. И за что только она тебя выбрала?

– Может, за то и выбрала, что не порвал?

Белокрылый улыбался. Фасхил хотел было разозлиться, но нет, в улыбке хааши даже намека на насмешку не было - только покой, печаль и совсем немного иронии. Злиться на соперника было не за что, и от досады Фасхил разозлился на себя, а потом еще сильнее - на то, что волк наверняка все его смятение слышит. И снова почувствовал, как крылья выворачивают спину и губы дрожат в оскале.

А он и в самом деле все слышал. И спросил, все так же улыбаясь:

– Зачем ты себя мучаешь, друг? Никому не нужна такая твоя верность, и тебе - меньше всех. В гнездах много красавиц подросло, давно бы забыл Хафису, если бы захотел.

Ну да, много... только которая из них подаст а-хааэ, зная, что нелюбима? Это Рахун умел не страдать и не таить обиды, оставаясь и через десять лет, и через семнадцать все тем же певуном Хаа, светлым и слабым. И ведь нисколько не боялся его, сильного, ни в тот раз в кругу поединка, ни сегодня. Как это ему удается? Неужели и правда за своей сладкой песней не замечает, сколько страха и боли в мире, сколько горя, злобы и ненависти?.. Одно слово - Белокрылый. И учить его, дурачка наивного, без толку.

Фасхил повел плечами, пряча крылья и расслабляясь, и тоже усмехнулся:

– Я - не ты. Это же тебе все равно: не она бы позвала, так другая. Ты у нас всех любишь. Не оттого ли, что не слышишь ничего, кроме собственных песен?

– А ты, наверное, меня уже до дна прослушал, до самой последней тайны?
– Рахун повернулся и посмотрел прямо в глаза, как будто специально открываясь.
– Только я ведь ничего и не прячу - нечего мне. А вот ты прячешь, от самого себя скрываешь, что не Хафиса тебе нужна, а боль. Вечная боль и вечная сила. Ты отвык быть слабым, т’хаа-сар Фасхил. Я бы помог избавиться и от боли, и от силы, спел бы тебе... только ты ведь откажешься.

– Еще чего! Что мое - мое, плохое ли, хорошее, не тебе судить.

– Я могу судить, Фасхил. Не поверишь, но я знаю цену и горю, и счастью. И жену свою люблю, и дочь, и сыновей...

– Вот именно, сыновей, - перебил Фасхил, - сколько их у тебя? Четверо?

– Пятеро. Адалан тоже мой сын.

– А у нее один-единственный! Почему он, Рахун? Адалану нужен хранитель, необходим. Но почему такой же щенок, как он сам?! А там еще и девчонка эта... слышал поди, что между ними? Лаан-ши еще дитя, может, ничего и не понимает, но Волчонок-то уже нет! Знаешь ли ты, как рвет душу любовь такого, как твой Адалан? Если он не убьет Сабаара, то с ума сведет точно...

Как объяснить? Как найти слова, чтобы описать безграничную пустоту мрака, ужас вечного одинокого падения... и пламя: жар расплавленных недр, когда кости самой земли пылают, как масло; боль и вой заживо горящей плоти. И силу! Дикую лавину ярости, вмиг превращающую его в чудовище, способное одним рыком валить деревья, ударом хвоста рассеять армию. Кажется, встань на его пути дракон Аасу - и тот был бы повержен... Что такое жерло Стража в сравнении с мятежной душой Адалана? Лесной костер? Пламя забытого факела? Ничто!

А сердце рвется, в кровь разбиваясь о ребра. И хочется удушить мальчишку, впиться зубами в горло, разорвать плоть, растоптать, уничтожить, чтобы забыть о страхе, о боли... а в следующий миг - припасть к его ногам, лизать руки, скулить, преданно, по-собачьи, моля о единственном счастье - быть рядом, защищать его дар жизнью и кровью и умереть, ни о чем не задумываясь.

– Думаешь, я не люблю твоего Лаан-ши? Испытываю, чтобы сорвался, чтобы иметь право убить? Проклятье Творящим, нет! Я сам умру за него с радостью. Но не верю, что Сабаар справится. И Армин, и Майяла сильны, но их сила теряется рядом с Адаланом. Даже Могучий ему не ровня... щенок поглощает, подчиняет полностью. Стоит Волчонку окунуться в эту бездну - и он себя забудет, а ведь ему только шестнадцать. Мог бы просто жить, радоваться, лазать по скалам, нырять в водопад, девчонок целовать. И с одной из них разделить а-хааэ.

Рахун не спорил, молча слушал. И стал таким незаметным, что Фасхил почти забыл о нем и уже не столько с ним объяснялся, сколько с самим собой. А когда опомнился - опять почувствовал досаду. Странный этот колдун, непонятный, неуловимый: то ли опять смеется, то ли хочет подловить и доказать свою правоту? И добавил уже больше ради вызова:

– Можешь меня ненавидеть, Рахун, но сына ты подвел. Ты должен был хранить мальчишку, ты сам, ты бы справился. Или я. А с Волчонка какой спрос?

Но Белокрылый почему-то не принял вызова, только покаянно опустил голову.

– Дня не прошло, чтобы я об этом не думал. Да, ты прав, прав во всем: я - колдун, не воин, и хранитель из меня непутевый. Будь на моем месте ты - услышал бы раньше и перехватил мальчишку, а я не успел, не смог... не за что мне тебя ненавидеть. Я пришел не спорить, а просить мира и помощи: присмотри за моими сыновьями. Шахул прав, мне тут не место - моя песня помешает...

– А я ничем не помогу, - перебил Барс, - у меня нет твоей песни и твоей власти.

– И не нужно. Просто будь рядом, что бы ни случилось - не бросай их в одиночестве.

– Не брошу, - пообещал Фасхил, глядя уже в узкие щели нечеловеческих глаз.

Белый зверь еще раз ткнулся мордой в его плечо и, расправив крылья, прыгнул вниз.

5

Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Адалан лежал поверх заправленной постели и бездумно таращился в стену напротив входа. Из коридора в открытую арку доносились шаги, можно было разобрать крики, смех и даже тихие разговоры. В свете факела пробегали тени: то быстрые, то неторопливые. Потом голоса стихли, тени стали появляться все реже и наконец пропали совсем - мальчишки-маги разошлись по комнатам и уснули. Тишина стала такой полной, что зазвенело в ушах. Свечи зажигать не хотелось, как не хотелось и раздеваться, даже снимать сапоги. Пламени своего дара он по-прежнему не чувствовал, но почему-то знал: стоит позвать - и оно вернется. Только как? Потянешься за стилом, а ухнешь в бездну... Справится ли он? Может ли он поверить, что справится? А если нет - пламя всетворения сожрет и его, и всех его спящих соседей. Поэтому Адалан и лежал, боясь пошевелиться. В животе противно тянуло, зубы стучали, пальцы теребили мех одеяла - никто не поможет...