Чтение онлайн

Наконец этот безумный день кончился, оставив лишь пустоту, холод и одиночество. Адалан думал, что будет больно, обидно, а может быть, даже страшно, но ничего не было - все проглотила ненасытная бездна. И некому пожаловаться, некого звать на помощь. Вот если бы тут был Ягодка...

Сабаар. Брат.

Мысль о брате сразу отрезвила. Ну и что, что совет не слишком в него верит, Кайле не принимает всерьез, а отец и друзья где-то далеко рискуют жизнью? Это ничего не меняет: он должен заниматься своими делами, потому что никак не может подвести брата. Он должен разобраться в своих страхах и дурных снах, и тогда Сабаар увидит сильного, уверенного в себе мага, которого нет причин бояться и больше не нужно защищать.

Только бы справиться со своим бунтующим даром.

Адалан сжал в кулаке подарок Ваджры - куцитра точно подействует. Еще бы знать наверняка, как? Это не успокоительный настой и даже не вино из ночной невесты, те предсказуемы, но сейчас бесполезны. Сейчас другого способа нет. Одним рывком вскочив с кровати, Адалан схватил кружку, щедро отсыпал из флакона, потом долил воды и быстро, пока не передумал, выпил.

Маслянисто-приторная горечь заполнила рот, горло, покатилась глубже, растекаясь густой тяжестью. Некоторое время он таращился в кружку, пытаясь сообразить, что за глупость вытворил, и в самом ли деле не было другого выхода? А потом накатила дурнота: дрожь волнами затрясла тело, рот наполнился слюной, такой кислой и холодной, что не проглотить. Адалан, с трудом подавив позыв к рвоте, стянул сапоги и вполз на кровать.

Свернувшись клубком под одеялом, он притих и немного согрелся. Вскоре тошнота сменилась вязкой слабостью - ни повернуться, ни рукой пошевелить. Зато и бездна успокоилась: сначала перестала тянуть, а потом наполнилась податливым мягким пламенем. О, Творящие, как же много его было!.. Лилось и лилось, выплескивалось из носа, изо рта, струилось из-под век и из раскрытых ладоней. Расплавило ребра и хлынуло из груди. Ручейки пламени, стекая с кровати, затопили пол, расползлись по коридору, заливая все вокруг сиянием, то голубовато-холодным, то горячим, солнечно-золотым... Адалан сгорал под меховым одеялом, не в силах отпихнуть его в сторону - где уж пытаться укротить огонь? Сейчас все сгорит - понял он, но почему-то остался равнодушен. Комната поплыла, смазалась радужными разводами и закружилась, сначала медленно, потом быстрее, быстрее, пока не исчезла во тьме.

Тьма была тиха и бесконечна, она длилась века... или, быть может, всего миг, - Адалан не знал. Казалось, он умер и уже забыл все: свою жизнь, мир, себя самого. Как вдруг одно прикосновение, легкое и в то же время нестерпимо острое, ледяное, разбудило его, возвращая разом и краски, и чувства.

«Ты готов, вершитель?» - произнес кто-то... хотя, может быть, это был он сам.

И даже не успел ответить, как оказался там, в заляпанной кровью комнате, как утром, как множество раз до этого. Только теперь все было иначе: ярче, четче в мелочах, подробнее. Заныл ушибленный затылок, вспыхнуло болью плечо. Мама! Он почти закричал, но взгляд уперся в застывшие глаза златокудрой женщины - и крик застрял в гортани.

– А он? Ты не хочешь забрать его?
– Дед Бо, Борас, старший надсмотрщик школы Нарайна Орса, теперь Адалан узнал, кому принадлежит голос.
– Это же твой сын...

Борас отер руку о полу рубахи и потянулся к нему, но кто-то другой опередил: грубо схватил, поднял. Почтеннейший Нарайн Орс. В холодных глазах работорговца была ненависть.

– Это ты виноват, отродье, - прошептал он.
– Откуда ты взялся? Кто из Творящих вытянул тебя из бездны? Лучше бы тебе сдохнуть... лучше бы тебе, чем ей.

Вторая волна осознания пришла ужасом вины: мама была бы жива, если бы его не было. Адалан точно знал, что произойдет в следующий миг, но сейчас ожидал другого - что господин свернет ему шею или швырнет об стену - и все кончится.

Но все произошло, как и прежде: Орс повернулся к Борасу, ненависть сменилась холодным презрением.

– Сын? Старик, да ты из ума выжил! Он мне не нужен. Хотя...

Теперь во взгляде господина было только гадливое любопытство.

И тут же всплыли другие видения: ласковые слова Бораса, опытные руки Рауфа, азарт в глазах мьярнских торгашей живым товаром, издевательская улыбка Датриса и откровенная неприязнь Майялы... кто он для них? Вещь? Любопытная, ценная, опасная - но вещь? Красивая игрушка, капиталовложение, интересный опыт. И чего же ждать, если даже для отца он ничем другим не был?..

«Ты просил знания, маг? Вот и узнал...»

Будь проклят путь Закона! Будьте прокляты вы все!

Страх исчез, словно его никогда и не было. Боль и стыд превратились в ярость. Он сжал в ладонях огненные струи, замахнулся, хлестнул!.. но пламя опало, даже не развернувшись. Слабое, вялое, оно отчетливо воняло куцитрой. И сам он согнулся, рухнул в кровавые лужи, давясь слезами, которые тоже не могли пролиться, - тело снова перестало слушаться. А вокруг неслись опаленные пожаром стены Орбина, кровь на клинке, вражеская сталь - боль, злобный оскал... страх и азарт боя. Слезы на глазах, жадные исступленные ласки - страсть и ужас... Растерзанные тела: женщина и дети, могильный ров, комья твердой глины, виселица на площади... Боль. Нестерпимая боль и ярость!

И пламя, любимое оружие и защита, по-прежнему не дается, струится жижей сквозь пальцы, сквозь ребра, вытекает из глаз, разливается под ногами, жжет кожу, жжет душу. Пути Закона пылают, как жерло Стража... как солнце, и сам Адалан плавится, истекая огнем и осыпаясь пеплом.

«Это все твое, вершитель, - произнес кто-то, прокравшись в его одурманенные мысли.
– Твоя жизнь, твоя власть, твой мир, Адалан Богоравный, маленькое орбинское чудовище. Бери, владей. Верши свои дела! Или ты трусишь, слабак, и мы зря вытащили тебя из небытия?..»

– Нет...
– только и смог он ответить и сам понял, как это слабо и неубедительно.

Жидкий огонь плескался вокруг и вонял дурманом, словно какой-то гигант-куцитраш решил взболтать из его дара порцию горячего пойла.

«Куцитра, - подумал Адалан, - ее яд загнал меня так глубоко. Пути богов не отпустят, пока дурман не развеется. Надо успокоиться и выбираться самому, надо протрезветь».

Он напрягся еще раз, все-таки скинул одеяло и встал.

Явь оказалась более зыбкой, чем видения: пол качался и прогибался, стены кружились, менялись местами, Адалан хватался за них, промахивался, падал, разбивая локти и колени, но все же поднимался и брел дальше по коридору, вниз по лестнице, еще немного до двери - и вот она, прохладная ночь, наконец-то! Ветерок мазнул по опаленным щекам, босые ступни утонули в мокрой от росы траве. В кустах неподалеку пела малиновка, но хлопок тяжелой двери спугнул птицу. «Держись, вершитель. Это только начало!» - выдохнула бездна. Пламя обрело упругость, ударило в грудь и загудело.

– Адалан?

Оклик прозвучал неожиданно и вкрадчиво-опасно. Но в тело, только что совершенно беспомощное, вдруг вернулись силы; и магия стала податливой, как никогда раньше, - защекотала ладони, заплясала на кончиках пальцев: даст все, что хочешь, только прикажи. Он оттолкнулся от стены и развернулся на голос, но в первый миг никого не увидел. Только густые тени деревьев складывались в причудливые силуэты, терпко и свежо пахло хвоей, тягуче-сладко - цветами ночной невесты.

– Кто здесь?
– крикнул он в темноту и сам не узнал в сухом грубом хрипе своего голоса.

Темнота ответила мягким шелестом, всколыхнулась, и из-под деревьев на залитую лунным светом поляну вышел незнакомец. В левой руке он сжимал небольшой мешок, а над плечом виднелась рукоять меча.

– А ты и правда чудовище, - сказал он вместо ответа, - ты пугаешь.

Адалан вскинул светящиеся от напряжения руки - пламя бездны отозвалось гулом и утробной дрожью.

– Кто ты?
– повторил Адалан, но через миг понял: ответ не нужен.

Незнакомец был высок и тонок в кости, как даахи, и, как всякий хаа-сар, одет в просторную рубаху до колена. По коскам, лежащим на плечах, было ясно, что он очень молод, а на шее висело ожерелье из деревянных бусинок, которое он узнал даже в темноте. Ягодка?.. но нет, его Ягодка не мог говорить с ним так, он бы понял, как ему сейчас больно, он такое чувствовал. Ягодка подбежал бы, утешил, а не стоял в стороне, разглядывая его мучения, как чужие. И не назвал бы чудовищем, никогда!