Чтение онлайн

Бросили. Его опять бросили! Все. И что за дело до того, что они не виноваты? Виноватым почему-то опять оказался один Адалан.

Нет, за вылазку на совет никто его не ругал, но лучше бы уж отругали, лучше бы выпороли. Кайле что-то там говорила, объясняла, оправдывала его: мол, это она придумала влезть на дерево и печати сняла - ее и надо наказывать. А наставник чаем напоил, горячим и ароматным, таким вкусным, что это тоже казалось обвинением: вот, смотри, мы тебя жалеем, щадим... все, что угодно, чудовище, лишь бы не сорвался.

И лишь потом, выставив за дверь Кайле, Могучий отчитал Адалана.

– Только такой сильный дурень, как ты, может позволить себе защитный покров, от которого трясет всю башню, до самых коренных камней, - говорил он.
– Мудрено ли, что каждый маг при виде тебя поминает потрясение тверди. А еще вообразили, что вас можно не заметить. Сущие дети!..

И хоть глаза учителя улыбались, Адалану было вовсе не до смеха. Он вспоминал, как смотрел на него Фасхил: настороженно, зло, и всегда желтыми глазами зверя, вот-вот готовый обернуться. А еще эти его слова сегодня: «Адалан - бездна. Погубит, как щепку переломает и сам не заметит». Конечно, если даже учителю его магия напоминает конец света, то Фасхил, наверное, мечтает попросту придушить. Хранители берегут создания Любви Творящей, все жизни мира. Что такое для них одна жизнь, пусть даже истинного мага? Наверняка т’хаа-сар не раз спрашивал себя об этом. Но над жизнью Адалана он не властен - у Адалана есть брат. Сабаар. А если брат тоже решит, что он опасен? Убьет?

Или Фасхил все-таки прав, Адалан сам погубит брата?

Тот день в Мьярне Адалан почти не помнил - сплошной горячечный туман. Но руку Ягодки забыть не мог: холодную в жарком бреду, сильную, когда страшно... Ягодка обещал, что не отпустит - и не отпускал: рука в руке, вместе, всегда. Вот если бы сейчас... Адалан даже сжал ладонь, словно хотел ухватиться за воспоминания.

Нет! Никогда в жизни он не причинит зла Ягодке. Ни за что! Брат не будет страдать из-за него.

Но они не верили, никто! Никто в совете не заступился за него, никто не сказал Фасхилу, что он ошибается... даже отец. Даже он всего лишь разозлился.

– Почему, учитель? Разве я - зло?
– только и смог тогда выдавить Адалан.

– О, голубчик, да ты же совсем раскис. Так нельзя, не тебе. И не сегодня.

Учитель сам налил чай, сам согрел в ладонях, а потом подал Адалану, велел пить и слушать.

– Когда-то, Золотце, я тоже вот так расквасился, решил, что мир слишком несправедлив, и дал волю чувствам, а вместе с ними и своей огненной силе. В тот день я сжег усадьбу и всех, кто там был. И выжег бы еще больше - сад, виноградники, соседнее селение; я и себя бы сжег, если бы не мой хранитель. Шитар остановил, не дал умереть - вернул к жизни своей кровью. Всетворящее пламя беспощадно: на месте дома моего детства до сих пор оплавленная плешь - сама по себе она не зарастает, а применять магию я запретил. Чтобы напоминала: я могу не только создавать, но и разрушать, я уже проявил себя, как разрушитель. Но Шитар все равно спас меня, потому что любил. Шитар любил меня - и поплатился жизнью за мою глупость. Я любил Шитара - и плачу за его смерть раскаянием вот уже почти сто лет. Ты понял, мальчик? Мы зависим от тех, кого любим, и отвечаем за тех, кто любит нас.

Остро-медовое тепло мешалось с горькими словами. Адалан понимал, что сейчас надо не о себе думать, а об учителе - оказывается, и у него есть свои беды. Но вспоминались почему-то холодные брызги водопада, смех Ягодки и еще Кайле, такая, как утром, присыпанная лепестками вишни. И так остро хотелось к ним.

– Каждым своим шагом, каждым поступком, меняющим нашу жизнь, мы меняем и их жизнь тоже, а от каждого их шага меняемся сами. Другие могут не думать об этом, но не мы, Адалан. Мы - вершители, наши силы слишком велики. Ты можешь не желать зла брату, но можешь ли ты совсем не касаться зла?

Мог ли он? Знал ли он вообще, что есть зло, а что - благо? Думал ли, что даже над собственной жизнью не властен? Из башни Адалан вышел сбитым с толку и озадаченным.

Разговор был долгим, но Кайле все-таки дождалась его в саду. Она снова чертила угольком магические знаки, и, увидев его, все бросила, подбежала с вопросами:

– Ну что? Сильно досталось? Наказал, небось...

– Да не наказал, так, отругал, что силой разбрасываюсь, заданий надавал, - отмахнулся Адалан.

И вдруг спросил:

– Кайле! Кайле Бьертене с Птичьих Скал, знаешь ли ты, что я зависим от тебя, что любой твой шаг отражается на моей жизни?

– Что?

Кайле остановилась, посмотрела удивленно, а потом вдруг расхохоталась, чуть не показывая на Адалана пальцем:

– Лан! Ну, выдумал! Ты? От меня?! Ты - первородный маг, подобие бога. Пять-шесть лет - и станешь сильнейшим в ордене. А я? Лиловый мне не светит. Да и так: курносая, долговязая, коса... не золото, точно - даже в этом тебе не ровня. Обычная, таких - как камешков на берегу. Так что не смеши меня, «зависимый»!

Вот так. Просто и понятно.

Он даже ответить ничего не успел. Потому что прибежал Ваджра и вывалил целый воз новостей: что в замке только и говорят о степном поветрии, что две сотни крылатых уже улетели, что магистры Рахун и Жадиталь тоже собрались к буннанам, и они с Доду будут сопровождать наставницу. И что все ждут только их двоих, чтобы попрощаться.

А потом были поспешные проводы, неловкие объятия Жадиталь и глупые, неуместные слова о том, какой он уже взрослый. И молчание отца, его долгий взгляд, тихая песня о том, что все будет хорошо. Интересно, кого он пытался утешить? Его, Адалана, Жадиталь с учениками или самого себя? Слишком длинный путь до ворот, натужные шутки стражей... И до Адалана наконец дошло, чего так боялся Хасмар, почему волновались магистры на совете, а даахи не смогли сохранить человеческую сдержанность. Потому что это было самое настоящее прощание: те, кто уходили в степь, могли не вернуться.

И потому что возвращения мог не дождаться он сам.

Впрочем, о последнем ни Кайле, ни Ваджра с Доду не догадывались, а об опасности смертельного заболевания старались не думать. Они смеялись, подтрунивали друг над другом и строили планы, как будто впереди было долгожданное путешествие с приключениями и новыми открытиями. Доду рассуждал о том, что такое серьезное дело поможет ему получить грамоту магистра, а вместе с ним и свободу от службы кнезу.

– Буду сам выбирать, кому служить, - говорил он, - где жить и с кем. Кайле, пойдешь за меня тогда? А что, я в Ласатре не был, мне любопытно!
– И подмигивал Адалану.
– Береги мою невесту, златокудрый.

Кайле отшучивалась:

– Ты сначала испытания пройди, магистр-недоучка.

А щеки ее розовели от удовольствия и в глазах плясали лукавые огоньки.

Уже за воротами Ваджра вдруг остановился и, ухватив за рукав, потянул Адалана с собой. А когда они приотстали, вложил в ладонь стеклянный флакончик.

– Пыльца куцитры, чистая. Только не выдай меня, смотри, и не увлекайся!

Куцитра - сильнейший дурман, особенно пыльца, белым о ней и шептаться-то запрещали, но без нее целителю беда: ни обездвижить больного, ни боль снять, ни самому быстро восстановиться.

– Ты-то как?
– только и спросил тогда Адалан.

– Тебе нужнее. Да и в степи куцитра не редкость - еще соберу.

Видно, Ваджра не хуже хранителя все про него понял - ему всегда удавалось понимать тех, кого лечил.

И вот они уехали: купеческая повозка, трое верховых и заводные лошади. Адалан и Кайле подождали, пока отряд скроется за поворотом на городские улицы, и побрели домой. Адалан хотел взять подругу за руку, но вспомнил ее слова и передумал. Так они и дошли до замка, молча, не глядя друг на друга.