Чтение онлайн

– Не плачь, Ваджра - сказал зверь мальчишке, - ведь ты мужчина, маг. Жадиталь не понравится, - а потом уже Менге: - Мальчик спросил тебя - отвечай.

И тут Менге понял: зверюга жив и невредим, а завернутая в волчью накидку на его коленях лежит их девка-ведьма, мертвая. В первый миг Менге-сур растерялся: женщину убивать он не хотел. Но боль и злость снова взяли верх: не хотел - ну так что? Они убили его детей, похитили жену, они даже не сказали, что с ней случилось - только посмеялись над его горем. Вот теперь пусть плачут ведьмины мальчишки, пусть горюет большой зверь и все его твари, а он, Менге, будет смеяться! И он ответил:

– Я не хотел ее убивать, я метил в тебя, проклятый демон, убийца моих детей! Ночь и волчий мех обманули меня. Что же, значит, боги так судили: я скорблю по жене и детям, а ты будешь горевать по своей ведьме. Вижу, она тебе дорога.

После этих слов Менге ждал, что его собьют с ног, свяжут или, может быть, разорвут на месте, сам он точно так бы и сделал. Но твари даже с места не двинулись, только смотрели, разглядывали его злобными светящимися в темноте глазами. Только второй спутник ведьмы выскочил вдруг из толпы и молча бросился на Менге. Один из демонов тут же подхватил его и отдернул в сторону, прижал к себе, отнимая нож.

– Пусти, я его убью!
– зашипел мальчишка.

Но демон не отпустил. А большой зверь заговорил снова:

– Никто больше никого убивать не будет, Доду. Такир, проследи.

Демон в зверином обличии качнул рогатой головой, а потом ударил Менге, заставляя опуститься на колени, и сам встал рядом. Хвост его с острым костяным шипом так и вился, грозя в любой миг приколоть к земле, как суслика.

– Моя смерть утешит тебя, пастух? Утолит твою скорбь, залечит раны?
– устало спросил большой зверь, и Менге понял: он говорит с ним, но не ждет ответа.
– Тогда оставайся и смотри.

А потом наклонился к своей ведьме и улыбнулся:

– Вот и все, родная. Сегодня не будет больше боли и страха. После - будут, много, как и тепла, и счастья. Но ведь такова жизнь, правда?

Менге сур слушал и не понимал, что это. Зверюга из ума выжил? Или бредит от горя? К чему эта радость? Зачем он уговаривает покойницу?

Между тем старик протянул руку и попросил нож, а потом уверенными движениями дважды рассек жилы от запястья до локтя. Черная в темноте кровь густо полилась по руке, собираясь лужицей в ладони. Большой зверь поднес руку к щеке ведьмы и слил эту лужицу между мертвых губ.

– Возвращайся, девочка. Тебе еще не время.

Жадиталь сглотнула... и очнулась.

Голова кружилась, и в ушах зудел тонкий звон. Боли в спине и груди не было... вернее не было привычного ощущения телесной боли - боль была вокруг, везде. Целый океан боли окутывал все в мире, сам воздух был пропитан ею. Боль текла, струилась сквозь Жадиталь, пронизывая тело и душу волнами, мучительными и одновременно сладкими: живая... Я - живая! Осознание жизни чуть было снова не лишило ее чувств.

Но Шахул снова поднес ладонь, и между губ полились теплые струйки. И она снова глотнула.

Кровь.

Все: ее лицо, одежда и волосы, его руки и косы, мохнатая меховая накидка - было залито кровью. Кровь, темная, пахнущая тяжелой сладостью, обильно стекала по руке старого хааши. Другая рука, поддерживающая Жадиталь, все еще сохраняла твердость, но глаза, прозрачные, изумрудно-зеленые в темноте, уже тронула пелена смерти: рассудок едва цеплялся за знакомые образы, готовый вот-вот соскользнуть в бездну и пропасть.

– Хааши Шахул!
– она высвободилась из кольца рук и сама, обхватив плечи хранителя, прижала его к груди, - Надо остановить кровь...

Он чуть заметно качнул головой: «нет» - и улыбнулся. Никто в целом свете никогда ей так не улыбался! Мир вокруг полыхнул яркой мозаикой, готовый вот-вот рассыпаться, если вдруг эта улыбка погаснет...

А ведь Жадиталь знала, что это. Она уже видела такое раньше, для других. Теперь - для нее. Старый Волк уходил, прихватив с собой ее смерть, и был счастлив.

– За что мне это, хааши Шахул?
– тихо спросила она, пытаясь растянуть непослушные губы ему в ответ.

– Я не смогу жить вечно, девочка... Мои правнуки - уже мужчины. А ты молода, у тебя нет детей. Роди дитя, Жадиталь. Обещай.

Проклятье! При чем тут дети?.. Ведь он же умирает! Ради нее!.. И почему слезы никак не кончаются? Она не может сейчас реветь, не должна! Потом... она нарыдается потом. А сейчас пусть он не увидит боли и жалости - только счастье. Она снова изо всех сил улыбнулась.

– У меня даже мужа нет...
– говорить! Говорить что угодно, только не молчать, - даже друга. А ты - дети! Откуда им быть?

Жадиталь видела последнее тепло жизни, медленно стекающее каплями из ритуальных ран, чувствовала, как холод вползает в его тело, как немеют руки и ноги, и свет меркнет перед глазами. Потому подобрала меховую накидку и как могла укрыла его плечи и грудь.

– Не суетись... просто побудь со мной, пока я засыпаю.

Шахул по-прежнему улыбался, но за ярким счастьем была еще и отчаянная нужда в тепле и заботе - Жадиталь чувствовала. Сама не знала, как это происходит, но сейчас она чувствовала очень остро: и его безграничную любовь к ней, и страх - он боялся потерять близких, боялся их горя и скорби, боялся смерти. А больше всего боялся одиночества, ведь даахи никогда не бывают одиноки при жизни.

– Ты не будешь один, я останусь с тобой, не бойся.

– Туда уходят поодиночке... Таль, обещай мне: ты дашь жизнь. Ты должна... пусть у тебя будет ребенок.

Она хотела ответить, но он не позволил перебить себя:

– Помолчи, девочка... Нет супруга - не важно... найди лучшего и просто попроси. Сделаешь?

– Я сделаю все, что ты скажешь, хааши Шахул, - слезы уже сплошным потоком катились из глаз, и она даже не пыталась с ними бороться.

– Какая же ты красавица, девочка моя... не горюй: я - счастлив.

Тело было таким тяжелым, невыносимо. Но тут рядом опустился Рахун и помог уложить его на землю. А потом обнял, позволил прижаться к плечу и реветь, реветь громко, сопливо, не сдерживаясь.

Взрослые и дети

1

Начало лета года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), Красный путь,Серый замок ордена Согласия, Тирон.

Колеса поскрипывали, взбивали струйки мелкой белесой пыли. Из-под копыт лошадей пыль поднималась еще гуще, и потому стражи старались держаться поросшей травой обочины. Правили повозкой Доду и Ваджра по очереди, а Жадиталь сидела у заднего бортика, то и дело вертя головой: пересчитывала всадников. Беспокоилась: их осталось мало, так мало! Из двух сотен тиронских стражей теперь не набиралось пяти десятков, и те - измученные, угрюмые, молчаливые. Почти все время озлобленные.