Чтение онлайн

Один такой в облике зверя лежал рядом с ней, свернувшись клубком на собранных шатрах. Такиру слишком дорого далось последнее обращение: стать человеком он уже не мог. Все дальше уходил по звериной тропе от трезвого разума к ощущениям и предчувствиям. Пока миссионеры заканчивали дела: осматривали животных на дальних лугах, делились лечебными снадобьями и остатками припасов, давали последние советы, он все рыскал вокруг лагеря, охотясь на шакалов и до смерти пугая пастухов. За время мора падальщиков вокруг стойбища развелось несметно, сила и звериная злоба Такира, его жажда убивать были весьма полезны, и Рахун не мешал ему, только наблюдал издали. А когда отправились домой - усыпил. Жадиталь спросила, почему хааши не помог стражу обратиться, и он сказал:

– Так лучше, безопаснее. Разум Такира слаб, может не выдержать боли, которую пережил, охотясь в шкуре зверя. Да и сам я сейчас не слишком-то способен на добрые песни. Вот доберемся до замка, Хасрат и Фасхил помогут ему вернуться и очиститься, а до тех пор покой и сон для него лучшее лекарство. Присмотришь?

И она присматривала: гладила косматую спину, когда он ворочался и тревожно вздрагивал, время от времени поила полусонного.

Иногда, когда сон Такира становился поверхностным и прозрачным, Жадиталь ловила отголоски его видений. Тогда степь уплывала вниз, превращаясь в перевернутое блюдо, и она уносилась к солнцу, взбивая облака мощными ударами крыльев, а потом, когда воздух переставал держать, - падала... падала, рушилась, разбивалась... Сердце сжималось так, что хотелось кричать.

Тогда Жадиталь изо всех сил распахивала глаза, чтобы прогнать видения, наклонялась к зверю и шептала в самое ухо:

– Все хорошо, Такир, повернись на юг, ну же! Повернись, посмотри...

Сама тоже поворачивалась к югу, вглядывалась в горизонт, чтобы увидеть у кромки неба синеющий зубчатый хребет Поднебесья. Потом клала рогатую голову себе на колени и заводила старинную берготскую колыбельную.

...И в простеньком мотиве всплывал из тумана ее родной замок в две приземистых башни с несколькими обветшалыми домишками вокруг; большой прокопченный очаг в кухне, где она вместе с сестрами помогала старой кухарке варить уху и печь хлеб; отец, ворчливый, рано состарившийся калека, с трудом волочащий ноги за костылями; всегда тихая, ласковая матушка.

И только когда к ее размеренному дыханию присоединялось дыхание Такира, а видения вечно серого, покрытого пеленой тумана Бергота сменялись разноцветием горного луга, сияющей белизной ледников и радугой над водопадом, она успокаивалась и тоже позволяла себе уснуть.

Но теперь, после воскрешения, и во сне покоя не было - была жизнь. Суетливая, копошащаяся повсюду, со своими бедами и радостями: голод и жажда, любопытство и усталость, страх и вожделение, и боль рождения, и боль смерти, и боль, и боль... Все менялось, сливалось, сплеталось причудливыми узорами живых песен, и Жадиталь вдруг начинала ощущать себя расстроенной лютней, которая, как ни старайся бедняга-музыкант, не может излиться в мир своей подлинной мелодией, а только стонет и вздыхает от боли... Жадиталь была магом и целителем, но быть хааши не умела, не могла.

В стойбище отвлекали дела, множество мелких забот, каждая из которых казалась важной - на странности, унаследованные от Шахула, сил не оставалось. Но в походе все эти песни мира стали невыносимы. В первую же ночь на привале Жадиталь пожаловалась Рахуну.

– Как вы живете с этим безумием голосов, вытягивающих все жилы? Как вообще с подобной болью и смятением можно жить? Мне стыдно, но я, видно, слишком слаба... не могу.

Зачем было спрашивать? О чем? Так есть, и ничего с этим не поделать. Тебе отдали жизнь - так прими с благодарностью и не ной.

Но Белокрылый, наверное, так не думал. Он ответил:

– Ты - человек, Таль, всего лишь человек, тебе не по силам бремя хранителя, но это и правильно. Даахи тоже с соблазнами вершителя не справится, не зря дара изменять мир боги нам не дали.

А потом улыбнулся и обнял.

– Ничего, с магами такое случается, но скоро пройдет. Ты вытерпишь. Ты же вытерпишь, сестренка? Я помогу.

Как он хорошо сказал: «Сестенка...» Тепло, надежно: «Ты теперь кровная сестра мне, Жадиталь, любимая младшая сестренка». И пламя костра стало казаться уютным огнем очага, и темнота опустилась не жутью неизвестности, а мягким пологом, отделяющим суетный день от тихой ночи.

Сам Белокрылый не мог все время с ней возиться - он остался один, а каждый хаа-сар по-прежнему нуждался в песне покоя. Но после того разговора ее мальчишки больше не отходили: сменяя друг друга, правили повозкой или шагали рядом, болтали о приятных мелочах если не с ней, то между собой, шутили и смеялись.

А вскоре к ним пристроился и Синшер на соловой кобылке. Переполненный силой, как и все хаа-сар, этот парнишка был не злым, скорее задумчивым. А когда замирал, склонив голову, то взгляд становился светлым и далеким.

– Степнячку свою слушаешь?
– спросил как-то Доду.

– Своих степнячек, - ответил он и даже улыбнулся.

Вечером накануне отъезда Синшер явился вместе с девочкой и попросил помочь завершить служение - передать малышку родному племени.

– Уже отыскал достойных?
– спросила Жадиталь.

Мальчишка-хранитель решительно кивнул и первым направился в стан суранов - показывать дорогу к избранному семейству. Сначала она и предположить не могла, кого он выбрал. А когда свернули к юрте Менге-сура - сразу поняла, что именно так правильно. Вспомнила свой сон, в котором видела Улсу и девочку вместе: одна потеряла детей, вторая - родителей, они вместе спасли племя от болезни. Так кому и оставить маленькую безымянную изгнанницу, как не той, которая тоже настрадалась? А то, что муж Улсу пустил стрелу Жадиталь в спину... так Шахул велел его отпустить с миром. Старый хааши был мудр, хотелось верить, что дурного человека он бы не простил.

Хозяйка, словно знала и ждала заранее, встретила их у двери, зазывала в гости, но Жадиталь не смогла бы. Прощение - прощением, но делить кров и пищу с убийцей она не была готова... да что там! Себя не обманешь: если бы не приказ старого Волка, она бы его не пощадила.

Синшер, видно, чувствуя ее настроение, тоже отказался. Он вообще почти не разговаривал и объяснять ничего не стал, только кивнул в ответ на приветствие, а потом передал девочку, сказал:

– Береги, - и повернулся уходить.

Но тут на голоса из юрты вышел хозяин. Увидев, кто пожаловал в гости, он поначалу испугался - лицо закаменело и плечи напряглись. А потом посмотрел на жену, прижимающую к груди ребенка - и вовсе растерялся: не мог понять, что же тут происходит?

И тогда Жадиталь решила объясниться.

– Менге-сур, - начала она мягко, - в твой дом мы не войдем, ни гостями, ни врагами не потревожим. Но этой девочке нужен кров, забота, семья. Ее хранитель решил, что этой семьей станете вы с женой, значит, так и будет.

Менге начал понимать: расслабился, кивнул, соглашаясь. Даже попытался сказать что-то в ответ, но Жадиталь не хотела его слушать и говорить не позволила, сразу дала волю гневу:

– Но если только возьмешь в дом другую женщину или, заимев собственных детей, обидишь приемную дочку - горе тебе. Синшер сразу узнает, и тогда уже точно разорвет.

Уже потом, в дороге Синшер сказал:

– Ты зря беспокоилась, госпожа магистр, Менге-убийца никогда не обидит ни жену, ни девочку. А ты зла на него, как зверь... как Такир. Я все слышу.