Чтение онлайн

То, что Коэл видел сейчас, шанса на перемирие не оставляло. Перед дворцом снова гудела человеческая толпа. В последнее время это явление уже стало привычным. На этот раз люди пришли, чтобы знать правду. И они имели на это право. Люди всегда стремятся к счастью, а это — понятие составное. И одна и этих составляющих — спокойствие. Только о каком спокойствии может идти речь, когда меньше чем в километре от города стоят войска, от которых не известно чего ожидать… Неизвестность губит счастье.

Аборнцы, притесняя беженцев на площади, стояли перед главным входом во дворец и ждали, шумели и требовали. Стражи находились в стороне и наблюдали — вмешиваться они не имели права, это было мирное собрание. К народу обещал выйти сам Кайзал. Решение, что речь будет произносить Временный Глава, было принято заранее, когда стало очевидно, что народ неведения больше терпеть не будет.

Однако, правда могла спугнуть многих. Потому что она была неутешительна. Аборнцы пока не знали, но Совет уже давно нервно ворочался на раскаленных иголках, обещая вот-вот свалиться. Гонцы возвращались с губительными вестями — военные либо вступали на стороне Маниуса, либо предпочитали не вмешиваться. Гнева Маниуса они боялись больше обвинения в предательстве. Те, в чьей верности советники никогда не сомневались, теперь воротили носы, преклоняясь перед реформатором. Они отдавали приказы тем, кто не смел ослушаться, собирали армию, прекрасно зная, что никто не придет на помощь Совету. У Аборна осталась только две надежды — защитники города и люди.

Глядя на толпу советник думал, что скажет им Кайзал. Как он преподнесет Аборну очевидное? От его слов Временного Главы зависело очень многое, если не все.

И вот Кайзал появился. В торжественном одеянии он выступил из темной арки входа, медленно и величаво, как настоящий правитель. Толпа приглушила крики, уставилась на Кайзала. Выжидала. Стражники насторожились.

Кайзал заговорил неспешно. Затяжные паузы между твердыми словами сделали его речь более чувственной. Толпа безмолвствовала.

— Аборнцы, судьбе было угодно сложиться так, что ваш город — оплот власти, земное пристанище Богов, оказался окружен неприятелем. Когда я говорю: «Неприятель» — я имею в виду не воинов чуждого нам Лиамата, не южные племена и не кочевников Запада. К собственному ужасу, я говорю вам, аборнцы, что наш нынешний враг выращен Фелидией. Он был выкормлен ею, поставлен на ноги. Фелидия дала ему все, что есть у него, а теперь, бессовестно забыв про это, он объявил ей войну. И зная, что сердце нашей Родины — это Аборн, вознамерился нанести коварный удар прямо сюда. Вы прекрасно знаете имя этого предателя. Они жил рядом с вами, он сидел во дворце и правил наравне со мной и другими Членами Совета. Он входил в наше число, и мы верили, не подозревая, насколько он прогнил изнутри. Я говорю о Маниусе. Его преступлениям нет предела. Очевидно, предатель давно вынашивал свои богопротивные планы, хитростью и подлостью он переманил на свою сторону тех, кто некогда клялся защищать Совет и его народ. Жадность поглотила их сердца. Алчность поразила разум. В их руках сила и оружие. Они окружили Аборн и думают запугать вас. Но они и понятия не имеют, кому осмелились бросить вызов! Как преданно служит вам Совет. Мы, мы все, до единого постоим за избранную самими Богами власть.

Это наши, фелидийские воины! Они так же преданы своей стране и Великим Законам, как и мы. Приказ пригнал их под стены Фелидии, но я уверен, никто из них не поднимет оружия на своих соотечественников. Помните об этом, аборнцы и ничего не бойтесь. Наберитесь сил, мужества и терпения пережить это страшное время, храните верность Великим законам и Совету. Вы — надежда Фелидии и, я уверен, вы справитесь со всеми трудностями и испытаниями, что нависнут над нами. Аборнцы, я такой же человек, такой же горожанин, как и вы. И я знаю, чего они хотят. Повода, чтобы напасть. Оправдания своим преступным действиям! Не позволяйте им подобного!. Пусть вся грязь предательства останется на их руках. Пусть они смотрят в наши спокойные и решительные лица и чувствуют укоры совести. Мы победим стойкостью и перед новым Советом Семерых, лишенном мерзавцев и лжецов, будем судить предателей!

Коэл закрыл глаза, отвернулся от окна и взволнованно шумно вздохнул. За его спиной, через окно ворвался оглушающий вой воодушевленной, оголтелой толпы. Они приветствовали Кайзала и его слова. Т

Но Коэл не хотел радоваться. Разбухшие, отекшие ноги вконец отказывались стоять, стали тяжелыми, будто обвязанными цепями. Их кололи сотни иголок одновременно и кромсали кривые лезвия. Советник еле-еле, покачиваясь, добрался до кресла, упал в него и облегченно вздохнул.

Нет, он не радовался. Преданность людей Совету могла привести к непоправимому. А он, Коэл, был слишком болен, чтобы найти в себе силы для любой борьбы, даже для словестной. Его век истекал и все, что теперь было нужно — это покой.

Зачем он нужен Совету? Старый, немощный толстяк, к мнению которого уже никто не прислушивается. Вся сила в руках молодых — Таарона, Кайзала, Шародая, они и решают, как поступать. Только мирных решений в их суждениях не сыщешь. Они бросят всю страну, если понадобится, в жерло кровавой войны. А люди пойдут. Потому что добровольно стали марионетками.

Коэл чувствовал, как усталость перекачивает в дрему и как ему становится не до чего, лишь бы боль оставила ноги. Если он теперь никому не нужен, зачем и ему беспокоиться о чьей-то судьбе. Даже если речь заходит обо всей Фелидии. Он отслужил, теперь пришло иное время. Так пусть с ним разбираются другие. А он хочет просто, не мешая никому, не беспокоясь более, уснуть. И видеть сны, в которых он снова будет молод, а его слово что-то еще значить.

Эпизод II

Аллер и не предполагал, что серо-белые стены Аборна, возникшие на фоне нежно-голубого неба, так безжалостно взорвут его чувства. Едва впереди замаячили круглые башни столицы, Аллер испытал страстное желание посильнее пришпорить коня.

Аборн был впереди. Город, хоть и не родной, но ставший Аллеру тем местом, куда всегда тянет вернуться. Где его ждет Эльда.

Но на смену солнечной радости к Аллеру пришли тревожные сомнения. Сначала путь перегородил сторожевой отряд. Воин в зеленом плаще, оставив за спиной около десятка своих товарищей, выступил вперед и поднял вежливо руку призывая остановиться. Римальд, возглавлявший «Крылатый», с готовностью придержал коня, доложил стражу о целях своего прибытия и показал полученный от Главы конных воинов приказ. Страж, внимательно изучив бумагу, отступил, вежливо предлагая им продолжить путь.

Сторожевой пост показался Аллеру плохим признаком, а потом он увидел обитые фелидийскими войсками холмы. Аборн по- прежнему маячил вдали, а между стенами и новоприбывшим отрядом расстилалось огромное пестрое полотно, состоящее из палаток и шатров, обозов, черных глазков кострищ. Между всеми этими лоскутами, как трудолюбивые муравьи, сновали туда-сюда люди — воины в разноцветных плащах. Доносились крики, громкие разговоры, ржание коней и лязг затачиваемого металла. Где-то плакала лютня.

Аллер напряженно вздохнул. Перед собой он видел огромный военный лагерь. Если не вся, то весомая часть фелидийской армии стояла сейчас перед его глазами, как будто осаждая, а не обороняя столицу.

Римальд приказал воинам остановиться, спустился с коня и задумчиво осмотрелся, затем обернулся к своим воинам и властно крикнул:

— Становиться будем здесь. Мигрос! — Он обернулся к огромному, как скала, и такому же хмурому, всаднику. — Остаешься за главного. Разбивайте лагерь и ждите моего возвращения.

Римальд сразу понял, куда ему следует отправиться: среди землисто- серых, коричневых, бежевых палаток воинов, сверкал золотыми ребрами ярко-красный шатер на вершине одного из холмов. Однако, совсем скоро Главе «Крылатого» пришлось пожалел, что он не отправился верхом — то и дело приходилось петлять между стоянками воинов, ловя на себе их недовольные, усталые взгляды. Уступали дорогу они с неохотой, не обращая никакого внимания на нашивку на груди Римальда, призванную напоминать о том, что он выше их по званию. Складывалось ощущение, что им порядком поднадоела их однообразная, беспросветная жизнь, а за скукой и неопределенностью пришли злость и раздражение.

Пехотинцы уже не первый год страдали от невнимания со стороны властей. Им задерживали выплаты, отказывали в отпусках, хотя служба легче не становилась. Когда терпение начало покидать воинов, участилась подача прошений об отставке. Воинов не пугало даже клеймо позора, непременно ложащееся на здоровых, крепких мужчин, решивших добровольно оставить службу. Армия редела, а в тех, кому некуда было уходить, поселилась ненависть.

Но Римальд жалости он к ним не испытывал. Его набитый стальными убеждениями разум, был уверен в том, что если ты носишь звание воина, то ты не имеешь права на слабость, в чем бы она ни выражалась. Избегая столкновений с воинами, которым только повода не хватало, чтобы вылить свою разъедающую сердце злобу на первого попавшегося, Римальд держал свое мнение при себе, приберегая его на будущее. Он целенаправленно шел к шатру, чувствуя, как спину буравят сотни взглядов.