Чтение онлайн

Потом спохватился, что у Венделла, наверно, нет ни засапожного ножа, ни топора, ни простого тула, который не жалко таскать по болотам.

– Обожди! – приказал и умчал проворно куда–то вглубь сарая. Вернулся, вывалил на приступку берестяной колчан, с особенным почтением протянул топор.

– Держи. Это моего друга Сванвельта вещи.

Атанарих невольно проникся почтением к этому топору с лоснящейся рукоятью. Воин с красивым именем Сванвельт, раз жил в первом доме, явно был не новичком. И погиб… интересно, как давно? Атанарих уже привык, что вещи тут много долговечнее людей, но почему–то именно про Сванвельта захотелось спросить, каким он был. Но не спросил – постеснялся растревожить душу старшего в доме. Одно мог сказать про Сванвельта наверняка: муж сей был рачителен. Топор, прежде чем уложить, наточил, жиром смазал старательно. Может, думал, что он ему завтра понадобится?

– Одежду помочь выбрать? – спросил Аларих.

– Да я сам.

Тот пожал плечами, но предупредил:

– Грязно будет и сыро…

И пошёл уже, было, но о чём–то вспомнил, остановился уже в дверях и предупредил:

– До свету вставать. Пива много не пей – не выспишься.

Атанарих только улыбнулся, хотя на кого другого, может, и обиделся бы. Аларих был лет на десять старше Атанариха, но такой весёлый, юркий и красивый – как герой песен Зигефрид. Обижаться на него Атанарих не мог.

Набил берестяной колчан стрелами из большого плетёного короба, сгрёб ту самую траву, которую надо на ноги навёртывать, топор за пояс заткнул. Пошёл одежду выбирать. Она уже не так пахла лежалым. То ли вытрясли её, то ли принюхался. Кожаную куртку с куколем примерил и нашёл, что в ней ловко. Штаны тоже кожаные отобрал. Сапоги… Да уж, что–что, а тачать сапоги фрейсы не умели. Тупорылое чудище, а не обувь. Но оно было крепко сшито и старательно пропитано варом – не промокнет. И с травяной портянкой на ноге сидело ловко. Подумав, решил, что надо наточить стрелы. Нашёл камень в своём мешке. За водой пришлось идти на женскую половину.

Несколько молодых женщин в простых рубахах, плотно увязав волосы платками, теребили и потрошили уток. Атанарих пока из них запомнил только красотку Фледу да хворую Грид. Остальных двух только в лицо узнавал – рыжую пухленькую и вторую, тощую, с огромными недобрыми глазами. Эта сухопарая показно жаловалась, что изломала все руки, теребя добычу Куницы.

Женщины расхохотались:

– Ах, бедненькая! Это, верно, так тяжко: спать на пуховых перинах и подушках, и всю зиму есть мясо.

Та оскалила мелкие белые зубки – в лице у нее было что–то безумное, как у хорька.

– Лучше спать вдвоём на соломе, чем одной на перине. А Алариха осенью не дождёшься – пропадает на своих староречьях.

– То–то ты его не дождалась этой ночью. До рассвета вопила, как течная кошка! – заметила доселе молчавшая Грид.

Чернавка полоснула ее яростным взглядом, готовая разразиться бранью и насмешками. Но, увидев Атанариха, женщины смутились и визгливо расхохотались. Атанарих догадался, что эта, с безумными глазами и странным лицом, видать, подруга Алариха Куницы. Любушка улыбчивого мужа, похожего на героя Зигефрида из песен о древних воителях! Страшнее не нашёл, что ли? По его, Атанариха, пониманию, старший в доме должен был обладать самой красивой женщиной. Высокой, стройной Фледой, у которой из–под простого платка выбивается отливающий солнцем локон, а глаза светлые. Которая была краше, чем мортенса Яруна, наложница Витегеса. А эта… Ночью, наверно, вообще можно за лейхту – неуспокоенный могильный дух, принять. Потом вспомнил, что в лупанарии в Нарвенне была одна шлюха, тоже страшная, как смерть. Но за ней вечно хороводились, словно кобели за течной сучкой, и крексы, и венделлы. А когда Атанарих, поддавшись общему безумию, решил, что и ему надо поискать её снисходительности, посулил ей перстень, она, запрокинув голову, хрипло рассмеялась, и велела ему обтереть молоко с губ. Отослала, даже не глянув на его подарок. Жалкая потаскушка, державшая себя, словно знатная жена. Эта, наверное, тоже горячая. Или ведьма. Точно, что ж он раньше не догадался? Приворожила воителя! Мужи, чем достойнее, тем беззащитнее перед женским колдовством. Красотка Фледа заметила взгляды Атанариха, засмеялась – дерзко и призывно:

– Кажется, наш новый воин так голоден, что не ровен час проглотит нас всех.

– Вместе с непотрошёнными утками, – поддержала чёрнавка.

И женщины снова расхохотались. Атанарих сделал вид, что не обращает на болтовню рабынь внимания, намочил камень и вышел. Но слышал, что бабы заговорили совсем о другом – что из рыбы сделать: квашеный фискс или сушёный. А то в этом году урожай плохой, на пиво бы хватило…

Высыпал стрелы и начал доводить их. По правде сказать, все они были достаточно остры. А потом он подумал, что у Куницы они такие же, и решил пометить, хотя бы маленькими надрезами.

За этим занятием его и застал Фритигерн. Только что вернувшийся с реки, замёрзший до мокроты под носом и синих губ, он, тем не менее, был весел и оживлён. Узнав, что Атанарих собрался на охоту, позавидовал и, как был, в мокром, выбежал из дома. Вернулся вскоре и довольно заметил:

– И мы с отцом завтра пойдём.

Напевая, переоделся в сухое и принялся раскладывать на лежанке свои куртки и сапоги.

Вдруг появился какой–то юнец, с порога крикнул:

– Фритигерн! Хорошо, что ты тут… Отец завтра просил всех Зубров к себе в подмогу…

И умчал.

Фритигерн выругался и раздражённо швырнул сапог к стене:

– Альисы его подери, этого Одоакра.

И вышел, раздражённо шарахнув дверью.

Атанариха и Куницу, тоже собиравшегося на охоту, не позвали, но венделл побоялся, что вдруг и о них вспомнят. Аларих, однако, утешил, сказал, что особой силой ни он, ни Венделл похвастаться перед Зубрами не могут, и потому Одоакр на стены изх не позовёт.

Закончив со стрелами, Атанарих отправился бродить по хардусе. Увлёкся разглядыванием черепов на кольях – и сам не заметил, как забрёл за хлайвгардс, что стоял в Вейхсхейме, обсаженный елями. Раньше он туда ни разу не ходил, думал, что там ничего нет.

Оказывается, там–то и стояла одоакрова кузница, да ещё длинная, но явно нежилая клеть. И возле кузницы собралось всё одоакрово семейство. Шестеро сыновей и отец столпились вокруг разложенных на земле жердей и брёвен и спорили. Двоих Атанарих уже запомнил – они жили в его доме. Остальных… Нет, они не были горбаты, подобно их отцу. И даже не походили друг на друга, в отличие от Зубров. Но когда стояли рядом, становилось понятно – родня. Причём один из них, лет двадцати, не больше, покрикивал на старших братьев, и те не обижались. «Наверно, это и есть тот самый Прехта, о котором говорили, что он примет от отца колдовской дар…» – подумал Атанарих.

Венделла заметили, но, к его великой радости, не подозвали.

Утром Атанарих сам вскочил до свету, едва услышал, что кто–то завозился. Воины ещё спали, но во дворе тюкали топором и гремели вёдрами, блеяла коза. Значит, скоро рассвет. Снова засыпать не стоило – поднялся. На дворе было темно – небо затянуто тучами, и сыпал мелкий, холодный дождичек. Прямо как в Нарвенне в начале зимы. Рыжая расщипывала полено на растопку.

Наскоро умылся. Ушёл на женскую половину. Подружка Алариха уже вздула огонь и грела на вертеле мясо. Увидев юношу, забурчала под нос, что всё бы им таскаться по лесам, дома не сидится.

– У тебя длинный язык, женщина, – огрызнулся Атанарих.

– Или решил укоротить? – начала было чернавка, но тут же осеклась. Аларих вошёл. Наскоро расчесывая пятернёй и заплетая в косы длинные волосы, поинтересовался у Венделла, выспался ли он.

Женщина с его появлением враз стала ласковой и услужливой, словно кошка. С показной послушливостью подала на стол. Дождавшись, пока охотники поедят, принесла два тяжёлых узла:

– Вот, собрала. Лепешки, мясо, лучок.

– Можно подумать, Линда, ты не на уток нас провожаешь, а на войну, – хмыкнул Куница. – Вроде мы не добудем ничего, или, добыв, не сготовим?