Чтение онлайн

Хлопнул её по плоскому заду и вдруг весело спросил:

– Или ты желаешь, чтоб мы ничего не добыли?

Она рассмеялась:

– Желаю. Устала уже с твоей добычей возиться.

– Иди к альисам, – весело отозвались оба охотника. Женщина хрипловато расхохоталась.

На дворе всё моросило – и перед рассветом стало ещё холоднее, чем ночью. Или после тёплой женской половины показалось? И тьма была такая же густая, дом и плетень в ней едва угадывались. Свистнули собак. Те, пустобрешки, так и бросились, виляя хвостами. Их было раза в четыре больше, чем охотников, и пришлось отбирать нужных, а остальных отгонять. Аларих показал Венделлу своих: крупного, молодого кобелька Магуса и сучку по имени Гульб. Вопреки имени, шерсть Гульб была грязно–серого цвета, а вовсе не рыжего или желтого, как полагалось бы при ее имени*. Куница пояснил, что дело не в масти, а в том, что выучена хорошо и умна, как человек.

Вышли со двора. Хмурый, продрогший страж – кто–то из второго дома, – спрыгнул вниз. Приотворил ворота, выпуская их. Пожелал ничего не добыть – и снова был отправлен к альисам.

– Сейчас надо постараться, чтобы вообще ничего не добыть, – проворчал под нос Аларих.

Они спустились вниз к реке и сели в лёгкую долблёную лодчонку, которую Аларих весело назвал душегубцем. Атанарих решил, что имя – вернее некуда. Лодчонка плясала на воде, так что из головы не шла мысль: «А если какая из собак резко вскочит, и лодка перевернётся? Удастся ли тогда мне, закутанному в тяжёлые одежды, доплыть до берега?» Но Аларих держал себя уверенно. Шли по тёмной реке. Куница между делом пояснял, показывая в темноту, где что находится. Там заливные луга, там – хейм Цапель – зимой, когда рих уезжает в гиман, к ним никогда не заезжает. Потому что Цапли охотнее всего в хардусу дают и зерно, и мёд, и мясо. Понятное дело – коли хаки через брод переберутся, Цапли – первые, кому достанется от их грабежей. А вторые – Зубры. По реке от хардусы до их хейма – дня два пути. Зимой через лес и замёрзшее болото на лыжах можно напрямую за короткий зимний день добежать.

Наконец повернули с Оттерфлоды – Атанарих едва различал в темноте, где устье Хоринфлоды, но Куница не то видел, словно зверь, не то, и не видя, всё тут знал.

Смешное имя – Хоринфлода*, как пояснил Аларих, речка получила за то, что петляет, будто пьяная баба, то и дело меняя русло и оставляя по берегам староречья. И верно – едва в неё вошли – то и дело поворачивали, огибая мыски. Уже рассвело – и Атанарих разглядел по берегам густые долговязые тальники. Длинные голые стволы – и пушистые макушки наверху.

– Это что, вода так высоко поднимается? – удивился он.

– По весне наша Гулёна шире нынешней Оттерфлоды становится – подтвердил Аларих.

Уток здесь была тьма тьмущая. Всё небо в чёрных точках и гомон непрестанный. Уж на что в болотах возле Нарвенны хватало дичи, а столько видеть не приходилось. Выбрались на берег. Душегубец пристроили меж тальников – Куница тут часто бывал – чуть поодаль стоял камышовый шалаш и возле него – аккуратно обложенное прокаленными кусками земли кострище. Зашагали через лужок к обрамлявшим староречье тальникам и камышам. Трава уже полегла, идти было легко. Собаки убежали вперёд, но Алариха ничуть не заботило, что они распугают добычу.

– Беспечная птица утка. Людей ещё боится, а на собак и смотреть не хочет.

Едва они вышли из зарослей, как кормившаяся стая крякв взмыла в небо. Успели сбить несколько птиц влёт. Атанариху, привыкшему стрелять с седла, это было вовсе нетрудно. А Куница, ясное дело, с детства охотился.

Тех, что упали близко к берегу, подобрали сами, собаки принесли оставшихся. Магус хитрил – плавал за теми, что бились на воде. А вот Гульб упорно рыскала в камышах. Вернулась с подранком и протянула хозяину.

– Вот нет во всей хардусе лучшей собаки, чем моя Гульб, – оглаживая ее по мокрой спине, произнёс гордо Куница.

– Даже у риха? – удивился Атанарих.

– Хорошую собаку можно только в хейме выучить. В хардусе с ней некогда возиться. Эту я у отца выпросил… Тот, конечно, поворчал, но отдал. Знает, что я человек лесной. С детства в лес убегал, а вот за ралом ходить – этого не люблю.

Вроде бы даже со значением сказал и на Атанариха глянул украдкой. Тот обрадовался. Значит, если он откажется на огороде работать, не все будут над ним смеяться.

У Куницы скрадок уже стоял, и он помог Атанариху соорудить рядом другой. Дело нехитрое – и раньше приходилось кущи строить. Потом развесили повыше добытых уток – Аларих предупредил, что вокруг много лис, но можно было и не говорить – на прибрежной грязи следов хватало. К той поре, как управились, совсем рассвело. До вечерней кормёжки можно было и передохнуть, но охотники решили побродить по лугам. Ходили долго. Из–под ног то и дело выпархивали утки, и они сперва считали, кто больше собьёт, потом надоело. Дождь моросил не преставая, но в кожаных куртках и штанах было даже жарковато.

– Вот как целый душегубец набьём, тогда и домой подадимся, – пояснил Аларих. Атанарих подумал, что долго они тут не задержатся. Дичи много.

– Что делать в хардусе?

– А мы добычу жёнам отдадим, да назад уедем, – согласился весело Аларих.

Утомившись, передохнули в шалаше. Костёр решили не разводить, перекусили тем, что взяли из дома. И пошли в свои скрадки. Спугнули лисицу, что прилаживалась к развешенным на тальнике уткам. Атанарих едва удержался, чтоб не выстрелить в длиннохвостую хаку. Но какой был в том толк? Шкура плохая, мясо в еду не годится… Посмеялись вслед и только.

Закинули в воду полдюжины деревянных уточек, привязали их к колышкам, чтоб не унесло. Атанарих некоторое время смотрел на воду и нависшие тучи. Солнце должно было уже идти к закату, но точнее – поди пойми... Потом прибежали пропавшие куда–то собаки, затеяли возню. Но и они устали, завалились на солнцепёке и задремали. Атанарих не заметил, когда заснул. Проснулся от оживлённого кряканья. Одинокая уточка высмотрела место и звала товарок. Открыл глаза. Осмотрелся. Спал он недолго – ничуть не стемнело. Уток не было – это Аларих в своем скрадке вабил. Атанарих достал дудочку и присоединился к товарищу. Вскоре на их зазывные песни прилетели и настоящие шилохвости. Охотники перестали нахваливать место и приступили к изображению изобильного пира. Вскоре их голоса потерялись в гомоне настоящих уток. Атанарих сам не знал, как догадался, что Куница отложил манок и взялся за лук. Товарища он не видел. Но первые стрелы охотников вылетели почти одновременно. Увлёкшиеся кормёжкой утки не сразу поняли, что происходит, но и когда стая снялась с места, замельтешила в воздухе, они успели выпустить по ней не одну и не две стрелы, задав собакам работу. Пока не стемнело, они трижды приманивали стаю. Последнюю добычу уже вряд ли бы нашли, не будь с ними упрямой Гульб.

А костёр и вовсе развели в кромешной тьме – дождь так и не унялся. Выбрав самого жирного селезня, Атанарих принялся потрошить его. Аларих сказал, что знает, где глина, и ушёл. Когда он вернулся, Венделл уже приготовил и тушку, и ямку, а довольные собаки в стороне лакомились требухой. В четыре руки, со смехом, обмазали утку глиной и закопали. Сгребли назад костёр. Пошли к озеру, отмывать руки. Становилось всё холоднее, вода обжигала. Атанарих с трудом сдерживал дрожь. Вернулись, плюхнулись к разгоревшемуся огню, греться,

Совсем прояснилось. Они молчали – от усталости ли, или потому, что не нужно было ничего говорить? Где–то совсем недалеко кормились утки, а у Хоринфлоды взлаивала лисица. Сытым собакам было лень заниматься ею. Потом в небе протяжно, гнусаво запричитала своё «кау–кау» болотная нечисть. Охотники торопливо сделали знак, отгоняющий зло, и рассмеялись – снова вместе.

– Ты, Венделл, как волк – вожака без слов понимаешь, – заметил Аларих. – Хорошо, если и в бою так.

Атанарих опустил голову – слышать эти слова было так приятно, что губы расплывались в глупой улыбке.