Чтение онлайн

Мы познакомились с некоторыми сторонами развития русского письма. Теперь попытаемся выяснить, в каком от­ношении к его развитию находятся судьбы русского слова.

Без письма совершенно немыслимо существование ли­тературного языка. Письмо составляет необходимое усло­вие его возникновения. Литературный язык в своей основе представляет собой не что иное, как усовершенствованную в письменном употреблении, обработанную народную речь. В процессе подобной обработки складываются свойствен­ные литературному языку правила образования слов, из­менения их при сочетании с другими и правила литературного произношения. Литературные правила, или нормы, во многом, естественно, совпадают с нормами устной на­родной речи, в том числе и диалектной, но имеют в отли­чие от нее и некоторые существенные особенности.

Постепенная замена пергамена бумагой в связи с воз­раставшими потребностями в письме и переход от устава к полууставу, а затем и скорописи способствовали распро­странению письма. Однако заметим, что распространению письма способствовал не только и не столько переход к бумаге и скорописи, сколько прежде всего процесс со­циально-экономического развития России. Да и смена мате­риала для письма и смена разновидностей последнего в ко­нечном счете были обусловлены именно этим развитием.

Социально-экономические изменения и изменения в области письма не проходили бесследно для истории слов. Одни слова из народно-разговорных возвышались до уровня литературных, другие, выпадая из литературного языка, либо вовсе предавались забвению, либо остава­лись только в говорах. Когда в материальный и духовный мир сменявших друг друга поколений входили новые пред­меты, явления и понятия, возникали или заимствовались, иногда вместе с предметами и понятиями, и новые слова для их обозначения. А когда какие-либо предметы, явления и понятия с течением времени уходили в прошлое, отмирали и их названия.

Некоторые слова русского языка являются общими для него и других славянских языков. Объясняется это общностью происхождения данных языков. Все они род­ственны между собой, однако не в равной степени и по при­знакам ближайшего родства делятся на три группы: восточнославянские языки — русский, украинский и бело­русский; южнославянские — сербохорватский, словенский, болгарский и македонский; западнославянские — польский, чешский, словацкий, серболужицкий и полабский. По­этому в ряде случаев рассказ о русском слове, естественно, будет рассказом о слове, знакомом и другим славянам, но в русских условиях пережившем особую судьбу.

В наше время слова мешок и мех служат назва­ниями предметов, которые не имеют ничего общего ни по внешнему виду и материалу, ни по назначению. Короче, по смыслу (семантике) данные слова различны. Да и са­мый облик их совпадает только в начальной части и форма множественного числа образуется неодинаково: мех-а, но мешк-и. Иначе говоря, здесь перед нами — разные пред­меты и разные слова. А между тем история их уводит нас к одному предмету и одному слову. Речь идет о мехе или шкуре животного и соответственном названии. Заметим, кстати, что в старину писали не мех, а мѣхъ; буква ѣ оз­начала звук, отличный от е, а ъ — особый краткий глас­ный, довольно рано утратившийся. Наши предки шили из меха, помимо одежды и обуви, и такие вещи домашнего обихода, которые мы назвали бы мешками, кулями или мягкой тарой — вместилища, ёмкости для соли, зерна и других сыпучих веществ. По материалу, из которого они изготовлялись, ёмкости подобного рода тоже носили назва­ние мѣховъ. Мѣхъ — «шкура животного» и мѣхъ — «ём­кость, изготовленная из меха», полностью совпадая в зву­чании, являлись разными словами. Меховая тара с давних пор употреблялась у многих народов, и не только для сы­пучих веществ, но также и для жидкостей, например вина. «Нельзя вливать новое вино в старые мехи», — гла­сит дошедшее до нас в составе евангельского текста из далеких времен выражение. Аналогичными ёмкостями у тюркских народов являлись кожаные бурдюки.

Когда на Руси упомянутые ёмкости делали из меха, слово мѣхъ, употребляемое в этом специальном значении, сохраняло живые смысловые связи с именем-тезкой, назва­нием шкуры животного. Родство между именами-тезками поддерживалось и большей, нежели впоследствии, их грамматической общностью: форма множественного числа в обоих случаях образовывалась одинаково: мѣх-и. Ём­кость, изготовленная из меха, могла быть разных разме­ров. И если обычной являлся мѣхъ, малая получала назва­ние мѣшькъ — с уменьшительным суффиксом -ьк-, впослед­ствии в нашем языке приобревшем облик -ек- (мѣшекъ) и затем -ок- (в современном виде: мешок). Аналогичные факты в русском языке: дух — душок, пух — пушок, слух — слушок, стих— стишок и т.п.

Известен древний каламбур, такая игра слов: «Воронъ воронъ сорокъ сорокъ воз коз а мух мѣх» [3] . Первое слово воронъ — старинное название числа, означает десять мил­лионов, а первое сорокъ — ёмкость вроде мешка (в него клали сорок шкурок пушного зверя, например соболя или белки, — набор на одну шубу). Из содержания ясно, что и слово мѣхъ служит названием ёмкости. С подобным зна­чением слово мѣхъ встречаем и в старой пословице: «Шила в мѣху не утаить» [4] . Теперь она звучит иначе: «Шила в мешке не утаишь». А Даль приводит добавление: «кон­чик наружу выйдет» (Даль, Слов.). У него же записаны пословицы: «Век изжить — не мех сшить»; «Пустого меха не поставишь» (Там же). В украинском и белорусском языках напоминание о старом названии мешка таится в од­ном из прилагательных: в соответствии с русским мешко­ватый «похожий на мешок, неуклюжий», в белорусском известно и мехаваты, то есть «меховатый», образованное от мех, а в украинских говорах — міхуватий: в украинском мех называется міх. Напоминает о старом названии мешка и белорусское мехавата. Приведем иллюстрацию из рус­ского повествования, в которое попало это слово: «...мы ... увидели человека, входящего в двери, во фраке серо­светлого камлота, волосы у него закачены в пучок с пол­фунтом пудры, лет и росту средних, хорошо раскормлен­ного, лица белокурого и не сухого, и собою красика. Он поклонился несколько меховато и с нерадением» [5] .

Ныне плохой портной не назовет свое произведение мешковатым, а его далекие предшественники, которым до­водилось шить рубахи, понятно, меховые, так и называли их мешками, не видя в этом наименовании ничего предосу­дительного [6] . Эти факты хорошо иллюстрируют и вековое развитие вещей, и изменения в отношении к ним людей, и сдвиги в семантике присвоенных данным вещам названий.

Мехи, о которых ведется речь, широко использовались в домашнем хозяйстве, в торговле и воинском обиходе, В них хранили и перевозили различные товары, продоволь­ствие и военные припасы. Потребность в мехах была боль­шая и мехи иногда употребляли немалые, наподобие кулей. Соли, читаем в монастырской книге XVII в., было куплено восемь мехов, «в них весом сто пят(ь)десят шесть пуд» [7] . И невольно вспоминаются былинные мехи:

В русском переводе «Книги, зовомой Земледелател(ь)ная», то есть сельскохозяйственная, хотя в ней говорится и о врачевании, излагается любопытный способ хранения в мехах муки: «Мука же хранима бываетъ многое время и не вредится, егда разщепиши лучину сухую и положиши в ню малыя частицы в различная места меха» [9] . В мехи обыкновенно ссыпали и пушечное зелье-порох. Летописец повествует, как русские юноши в бою под Казанью при­ползли подобно змеям и, «мѣхъ зелия пушечьного принесъше», подложили его под стену казанского острога (крепости) и зажгли острог, помазав серою и смолою (Каз. лет.). Известно: в одном из монастырей царю Алек­сею Михайловичу подносили хлебы и мехи с медом [10] . В ме­хах небольшого размера хранили деньги и различного рода документы: «мѣхъ невеликъ а въ немъ... челобитные о всякихъ полковыхъ дѣлахъ» [11] .

С развитием русской экономики возрастала потреб­ность в мягкой таре, удовлетворять которую изготовле­нием мехов становилось все труднее. Постепенно все более развивалось изготовление ее из других материалов — ро­гожи и холстины. А так как рогожные и холщевые ёмкости служили для тех же надобностей, что и кожаные мехи, и они назывались мехами. О рогожных мехах говорится, к примеру, в текстах начала XVII в. [12] «Куплено холстовъ на кошули и на мѣхи» — записано в книге Дорогобуж­ского монастыря в конце XVI в. [13] «Куплено халъстины на мехи, — читаем в расходной воронежской книге 1657 г., — что на винакурнехъ солод носет»; там же ска­зано, что на мехи для солода куплено двадцать аршин «толстья» — простого, грубого холста (Ден. № 319, л. 33 об.). Дешевизна мехов из такого холста нашла отра­жение в старинной пословице: «Изжилъ вѣкъ за холщовой мѣхъ» [14] — жил, трудился едва ли не даром. Холщевый міхъ одно время являлся столь обычным названием, что в Лекс. 1704 г. наряду с мѣшецъ и мѣшекъ встречаем мѣхъ холщевый. Шитые из менее прочного материала, нежели кожаные мехи, их рогожные и холщевые заменители, ра­зумеется, не были большими, напоминающими былинные. Отличие их по размеру, ёмкости от богатырских кожаных собратьев, а по материалу — вообще от кожаных мехов привело со временем к закреплению за ними наименования мешки с последующей утратой этим словом значения уменьшительности. Утрата последнего объяснялась тем, что большие кожаные мехи выходили из употребления, а вне сравнения с ними мешки уже не считались малыми. В этих условиях явилась необходимость в новом, уменьши­тельном названии для небольшого мешка. Родилось слово мешочек. Слова мех, с одной стороны, и мешок, мешочек, с другой, некоторое время сосуществовали. Донские ка­заки, например, в челобитье своем писали, что им при­везли однажды муку в мехах больших и малых, что мно­гие мешочки были в осминку, а четвертные мешки были также «скудны» [15] .

Утрата словом мешок значения уменьшительности на­глядно обнаруживается в тех случаях, когда названия мех и мешок употребляются безразлично, служат обозначе­нием одной и той же вещи. В посвященной царю Василию Шуйскому «Воинской книге немецкой» упоминается кра­шенинный мех (из крашеного холста), а далее рекомен­дуется повесить этот «мешок з зельем» [16] . В судебном деле читаем: казаков Урывского острога по дороге на мельницу ограбили — «взяли шеснатцат(ь) мешков», а в другом месте сказано: «и мехи взяли» (Прик., стлб. 1661, л. 121, 130).

Люди все более и более забывали о былом материаль­ном родстве вещей, именуемых мешком и мехом (в ка­честве ёмкости и тем более в качестве шкуры животного), об одинаковом хозяйственном назначении мешка и меха (ёмкости). С этим связано и так называемое забвение внутренней формы слова, его строения, его структуры или, иначе говоря, того, что слово мешок образовано от мех. Забвение внутренней формы слова, или ее утрата,— явление языковое, однако в данном случае его реальные предпосылки, как можно было убедиться, — внеязыковые, лежат за пределами языка — в области материальной куль­туры и хозяйственной жизни народа.