Чтение онлайн

Дорожные условия были нелегкие, иногда и довольно тяжелые. Волокита, была ли она ездой или пешим воло­чением, являлась нередко тягостным, изнурительным пу­тешествием. Можно думать, уже и тогда употребление слова волокита явственно окрашивалось отрицательной эмоцией. Едва ли менее изнурительной волокитой было и хождение по приказным учреждениям, связанное с хло­потами по тем или иным делам. Приказные — дьяки и подьячие — «волочили» просителей не спроста: проволоч­ками в решении дел они вымогали у них взятки, называв­шиеся тогда почестями или гостинцами. Не случайно в на­роде взяточника обзывали приказным крючком или при­казною строкой. Особенно часто обращались в приказы за решением спорных, судебных дел. Вымогание почестей и гостинцев было повальным бедствием. Недаром в пого­ворке брюхо сравнивали с судьей: «Брюхо что неправеднои судья и молча просит» [61] . Иногда и тяжущиеся сто­роны стремились друг друга «волокитою изволочить и изубыточить». Неудивительно, что слово волокита посте­пенно наполнялось новым содержанием, приобретало зна­чение «проволочка». Это развивающееся значение долгое время уживалось в слове с его первичным значением. Со­оружение больших дорог, введение регулярных сообще­ний, в частности почтовых, появление железных путей изменяло характер передвижения, делало его непохожим на волочение. А потому и слово волокита в смысле «пе­редвижение» постепенно выпадало из употребления. Разра­стание в послепетровской России чиновничьего аппарата с его «волокитными» традициями благоприятствовало усилению в слове волокита вторичного значения. Однако прошло немало времени, прежде чем последнее утверди­лось в слове волокита в качестве единственного. Заметим: это единственное значение далеко не сразу обрело тот семантический объем, который для него характерен в со­временном языке.

На рубеже XVIII—XIX вв. под волокитой еще по­нималась не вообще любая проволочка в исполнении лю­бого дела, а только «продолжение, протяжка тяжебного дела» (Слов. Акад. 1806).

В украинском языке волокита (проволочка) известна как тяганина — от тягати «волочить»; в белорусском со­ответственно— цяганина и цягаць. Как видим, несходные наименования одного и того же понятия, с одной стороны, в русском языке, с другой — в украинском и белорусском образованы одним способом, по одной модели. Можно было бы сопоставить и польские факты zwloczenie «воло­кита» и zwlekac ze sprawa «оттягивать дело», чешские protahovani «волокита» и protahovati «тянуть (дело)». Все эти случаи показывают, что родство языков заключается не только в известной общности их словарного состава, но и в общих закономерностях их словообразования.

Того, кто медлит с исполнением дела, допускает в нем проволочку, обзывают волокитчиком. Образование это сравнительно новое и является соотносительным со словом волокита, но только взятым исключительно в его позднем значении. В древнерусском языке такого образования не существовало, и на это была своя причина: в то время слово волокита обладало более широкою семантикой и его вторичное значение все еще продолжало сохранять ощу­тимые связи с первичным.

В нашем, Советском государстве любым проявлениям волокиты объявлена война. Мы пользуемся словом воло­китчик как резкой, осуждающей характеристикой ее носи­телей.

С незапамятных времен люди делали метки на де­ревьях, когда пытались обозначить путь, пролагаемый в лесу. Восточные славяне топором или режущим орудием высекали на деревьях зарубки — рубежи. Рубежами, по­рой в комбинации с другими высеченными знаками, обо­значали и пределы угодий, владений. Подобные знаки, по-древнему знамена, наносили и на деревья, в дуплах ко­торых водились пчелы. Так означали принадлежность де­ревьев определенным владельцам. Колода для пчел у на­ших предков называлась бортью, а потому и деревья с пчелами и занятые ими угодья, как тогда говорили — ухожья, носили название бортных. Изображения и борт­ных и других владельческих знамен встречаем в писцовых книгах и иных старинных текстах. Они дают наглядное представление и о виде рубежей и об их расположении: «знамя три рубежи 

; знамя Тихоновское: соха, в верху рубеж, с исподи два рубежа ; знамя Уюжское: мото­вило лежачее, под исподом два рубежа» (Срезн. Матер.); «а знамя тому бортному ухож(ь)ю куцыр с ниж­ним рубежом »; «а знамя в том ухож(ь)ю куцыр с верхним и с нижним рубежом  » (ГКЭ, № 7/9587, л. 16—17). Изображения знамен показывают, что рубе­жами были черты. Слово рубеж в таком значении сохра­нялось очень долго, но только в народных говорах, а не в литературном языке. Толковали его так: «зарубка, на­сека, рубец, знак от тяпка или нарезки» (Даль, Слов.). В украинских говорах рубеж и рубіж — «нарез, вырезка, зарубка» (Гринченко, Слов.).

1 — белка, векша	17 — ключ амбарный	33 — пробой
2 — бугор (багор)	18 — крылья луневые	34 — рог олений
3 — буки	19 — ладони	35 — росомаха
4 — буки (скоропис­ный вариант)	20 — лапа сорочья	36 — соха с откоски
5 — буков	21 — лопата	37 — соха
6 — быков	22 — лыч	38 — топор
7 — вески	23 — лук	39 — тренога
8 — вилы на обе руки	24 — мотовило	40 — тяглище
9 — воробы	25 — моторса — муторса	41 — хвост орлиный
10 — городец	26 — ночвы	42 — хмелинки
11 — грабли по че­тыре клеца колод­ками вместе	27 — орик	43 — хомутец
12 — гребенка	28 — орь с двумя ру­бежи, хвост пере­сечен	44 — чеботки
13 — ель	29 — осока — осуко	45 — чересло
14 — змейка	30 — островка	46 — черепки
15 — калита	31 — полоз санный с копылом и с ветвиною	47 — шеломец
16 — квакшина	32 — престол	48 — я

Среди знаков на деревьях находим также грани. По мнению М. Фасмера, первоначальным значением слова грань, вероятно, было «острие» [62] . Элементарно изобра­зить его на дереве можно было в виде угла — двумя руб­леными или резаными чертами. Элементарной меткой, характер которой ясен из названия, являлся и тес. В позе­мельных документах в качестве меток, устанавливающих пределы различных угодий, иногда одновременно упоми­наются тесы и грани. Совершенно очевидно, что в этих случаях за гранями можно видеть только рубленые зна­мена. Однако в древних русских текстах есть и такие опи­сания граней, которые позволяют предполагать, что гранью именовалась и метка в виде теса, плоскости. Рас­пространение названия грань на плоскость легко объяс­няется тем, что реально простейшее острие образовывали плоскости, сходящиеся под углом. Эта старая двойствен­ность значения слова находит рельефное продолжение в современном русском языке: грань — и «ребро, образуе­мое двумя пересекающимися плоскостями», и «сторона плоскости или твердого тела, пересекающаяся с другими сторонами под углом» (Слов. Акад., III, 1954). Встречаю­щиеся в старых текстах выражения «по межам грани потесати» или просто «грани потесати» указывают на грани-­тесы. Различие между тесаными гранями и рублеными ру­бежами выразительно проявилось в записи: «межю учинил, грани тесал и рубежи клал» [63] .

Грани обыкновенно насекали на деревьях. Об этом го­ворит запись: «а граней розъезщики по той земли не клали потому, что по тому месту лесу нет» [64] . В тех местах, где не было леса, «стоячего деревья», там разъезд­ные межевщики намечали черту между владениями копа­ными ямами или иным способом — приказывали вкапы­вать столбы и на них насекали грани. О гранях на вкопан­ных столбах узнаем, например, из документа, в котором ярко отразилась борьба крестьян за землю. Крестьяне де­ревни Полянской Темниковского уезда «... отняли у мона­стыря тое вотчинную землю... и межю воловую старую перепахали и грани, столбы, повыметали, а которые были грани набиты на стоячем деревье и те грани деревье повыжгли» [65] . Уничтожение граней и перепахивание меж, означавших угодья феодалов, влекло за собой суровое наказание. С жестокой выразительностью сказано об этом в Судебнике 1497 г.: «А кто сореть (спашет, или пере­пашет.— С. К.) межу или грани ссечет из великого князя земли боярина и манастыря, или боярской или монастыр­ской у боярина, или боярской у монастыря, и кто межу сорал или грани ссек, ино того бити кнутием, да исцу взяти на нем рубль».

Из начертаний, приведенных выше, где показаны ру­бежи, видно, что грани именовались также сохами или куцерами. Насекая на деревьях грани, сохи или куцеры, люди могли, сбиваясь, с размаху одну черту знамени пе­ресекать другой. Получались грани иного вида. Употреб­ление их со временем стало также обычным. Начертания их тоже встречаются в старых текстах. Вот примеры из рукописей конца XVI в.: «знамя гран(ь) да два тны —X—» (тны не отличить от рубежей. — С. К.), «знамя соха в сохе грань под сохою два рубежи

»; «знамя грань наверху куцерь » (ГКЭ, № 3/446, Л. 5, 22, 23).

Границы, видимо, являлись знаменами того же вида, что и знакомые нам грани. «А завод той земле, — писа­лось в одной из грамот XV в. — от Коркорова поля по сосновую границу отчины их (владельцев, продавших землю монастырю. — С. К.) от сосновой граници по ру­чеек по межник» [66] . Граничить значило тогда «насекать границы»: «Наши царского величества межевые судьи... той спорной земли досматривать и граничить учнут со свидетел(ь)ством старожилов» — писал царь Алексей Ми­хайлович шведскому королю в связи с намечавшимся «разводом» — установлением черты между некоторыми русскими и шведскими владениями [67] . Заметим, кроме граничить, говорили еще назначивать, то есть «наносить знаки»: «на иве грань, а та грань... высечена мала, не так, как писцы (межевщики. — С. К.) на деревьях грани назначивают» [68] .

Непрерывная линия рубленых или резаных рубежей, граней или границ воспринималась как сплошной рубеж, грань или граница. На этой основе и складывалась новая семантика, для слов рубеж и граница характерная и се­годня, а для слова грань возможная в не столь далекую пору. То, что названия этих знамен, а не иных рубленых и резаных знаков превратились в названия пограничной линии, территориального предела, легко объясняется тем, что именно эти знамена были наиболее простыми и по­этому наиболее распространенными. Все другие знаки были более сложными. Слова, родившиеся как верные спутники, в течение последних двух столетий несколько разошлись в значениях и в некоторых из них перестали быть спутниками. Характерно, например, что пределы го­сударства — рубежи или границы — не называют, однако, гранями, что еще два века назад вовсе не исключалось. Так, в одном из «хождений» XVII в. о границе между Персией и Турцией читаем: «тут грань шахове земли от турсково» — и далее: «тут была грань индейская от шаха» [69] . Воссоздавая в «Борисе Годунове» речевой коло­рит минувшей эпохи, Пушкин включает это слово в реп­лику Годунова:

Послушай, князь: взять меры сей же час; Чтоб от Литвы Россия оградилась Заставами: чтоб ни одна душа Не перешла за эту грань...

На Юге, в заокских местах воспоминания о рубежах и гранях помещичьих владений держались очень долго. Еще в прошлом столетии там межа, рубеж и грань осо­знавались как синонимы, о чем узнаем у писателей — уро­женцев этого края — Лескова, Эртеля, Бунина. Народное понимание названных слов отозвалось в таком диалоге: [Леонтий:] «Выскочила было лисица, да скатилась в овраги и сразу понорилась, ушла в свое нырище, не стали мы на нее и время терять. Потом подозрил я ру­сака, хлопнул арапельником — заложились за ним Стрелка с Заирой по грани, сладились...