Я — орешина [719] , я близ дороги расту неповинно,Но проходящий народ камни бросает в меня.Казнью такою казнят одних несомненных злодеев,Если общественный гнев дольше не в силах терпеть!5 Я же чиста от греха, в едином мое преступленье:Груз ежегодных плодов я земледельцу несу.Но ведь в далекие лучшие дни и другие деревьяСпорили только о том, кто изобильней родит;Благочестивый тогда соблюдали крестьяне обычай —10 От урожая нести долю бессмертным богам:Часто Минерва сама дивилась олив изобилью, [720]Часто, Либер, и ты гроздьям дивился своим,И материнская ветвь страдала от тяжкого груза,Если опорою ей не был раздвоенный шест.15 С нас, деревьев, пример и люди тогдашние брали:Не было в оные дни женщины с чревом пустым.Только после того, как платаны с их тенью бесплоднойБолее братьев своих взысканы были судьбой,Стали и мы, дерева плодоносные, я и другие,20 Пышно раскидывать сень лиственных наших ветвей.Ну, а теперь по множеству лет плоды не родятся,Или гниет виноград рядом с маслиной гнилой;Женщина чрево калечит, стараясь казаться красивой —Редкой в нынешний век хочется матерью стать.25 Да ведь и мне бы жилось безопаснее, будь я бездетна:Как Клитемнестра права в жалобах горьких своих! [721]Знала бы это лоза — она иссушила бы гроздья,Знала б масличная ветвь — не родила бы маслин!Пусть это слово мое дойдет и до груш, и до яблонь,30 Пусть не будет в садах яблок румяных и груш!Пусть меня вишня услышит и вишен на ветках лишится,Ты, смоковница, стань воткнутым в землю столбом!Я не завистлива, нет! Но кто пребудет в покое,Если почетный удел — лишь для бесплодных ветвей?35 Гляньте, вот дерева, у которых стволы невредимы:Нечего с них получить — вот и не трогают их.А у меня болят на ветвях изувеченных раны,Содрана кожа с меня, страждущий ствол обнажен.Этим мученьям виной не враг, а искатель поживы:40 Всякий, кто плодовит, так же стенал бы, как я.Так осудить богача спешат корыстные судьи;Если, ответчик, ты нищ — этим и будешь спасен.Так грабежа боится лишь тот, кого можно ограбить, —Тот, кто идет налегке, страха не знает в пути.45 Так и сама я причиной тому, что меня обирают,А остальные цветут, и не задеты никем.Чем же, однако, богат меня окруживший кустарник,Сломанным телом своим ныне приникший к земле?Камни, что мимо меня пролетали, ему доставались —50 Только соседство со мной гибель ему принесло.Будет свидетелем мне тот куст, что растет в отдаленье:Зелены ветви его неповрежденной красой.Если бы поняли это растущие рядом со мною —Самую тень от меня им бы пришлось проклинать!55 Ах, как тягостно знать, что даже соседство со мноюТак ненавистно! К моим бедам — и эта беда!Много ль зато от меня хлопот поселянам усердным?Пусть лишь дадут мне земли — больших забот не прошу.Необработанной почвой довольствуюсь неприхотливо,60 И не пугает меня близость проезжих дорог.Чтобы посев поберечь (ведь твердят, что врежу я посевам!),Я приютиться могу и на далекой меже.Ради меня серпом соседних ветвей не срезают,Заступом ради меня землю не станут рыхлить;65 Хоть бы от солнца и жажды мои погибали побеги,Не подведут бороздой воду к иссохшим корням.Но наступает пора, мои поспевают орехи —Тут-то меня и начнут палкой жестокой казнить.Палка обильным ветвям наносит нещадные раны,70 Чтоб не могла я пенять лишь на удары камней.Наземь плоды упадут, соберет их скупая хозяйка —Так орехи мои скромный украсят обед.Рад и мальчишка орех расколоть умелым ударомИли щелчком покатить раз и другой по столу.75 Нужно для этой игры всего четыре ореха:Три пониже кладут и добавляют один.Или же можно орех пустить по дощечке наклонной,Чтобы меж многих других он отыскал себе цель;Или еще есть игра — догадаться, чет или нечет:80 Ловкий угадчик возьмет, сколько сумел угадать.Или же чертится мелом рисунок, подобный созвездью,Схожему видом своим с дельтой, четвертой из букв.Этот чертеж разделен чертами внутри на ступени:Скольких коснешься полос, столько орехов возьмешь.85 Есть и еще для меткой руки испытанье такое —В горло пустого горшка нужно орехом попасть. [722]О, как прекрасно расти под защитою крепкой оградыИ вместо многих господ дань приносить одному!Пыль соседней дороги на листья там не ложится,90 Крика не слышно людей, стука не слышно колес.Сколько ни будет плодов, соберет их один земледелецИ без труда разочтет, был ли богат урожай.А моему урожаю дозреть никогда не случалось,Ибо до срока плоды сбиты бывали с ветвей.95 Полны еще молоком орехов незрелые ядра,И от страданий моих пользы мучителю нет —Но уже вновь окружают меня и каменьями метят,И торопливой рукой тщетную ловят корысть.Ежели взять и расчесть, сколько взял ты, пришлец, и оставил,100 Большей будет твоя, меньшей — хозяйская часть.Кто-нибудь скажет, взглянув на мои оголенные ветви,Что разозленный Борей — этой виновник беды;Кто-нибудь скажет, что зной, а кто-нибудь скажет, что холод,Или во всем обвинит листьям губительный град.105 Нет, повредил мне не град, ненавистный суровым крестьянам,Ветер меня миновал, солнце и стужа щадят —Зло для меня — лишь плоды, которые я же рождаю:Мне, как и многим другим, прибыль приносит лишь вред.Прибыль сгубила тебя, Полидор [723] , и прибыль виною110 В том, что оружие взял муж нечестивой жены;И у царя Гесперийского были бы яблони целы, [724]Если б не та, что несла бремя плодов золотых.Вот ежевика и терн — они лишь колоться умеют,И потому-то для них жизнь безопасна вполне;115 А у меня и густых колючек нет для защиты,Я не могу повредить жадным и дерзким рукам.Разве тени моей не ищут, чтоб солнца избегнуть,Если расплавлено все жарким Икаровым псом [725] ?Разве я — не прибежище тех, кто, завидевши тучи,120 Здесь ожидает, пока ливень нежданный пройдет?Рада я всем услужить, в усердье других обгоняя,А благодарностью мне — только удары камней.Мало того: я терплю и упрек от хозяина поля —Из-за меня в борозду камни с дороги летят.125 Вновь очищает он землю и камни, собравши, уносит,Но на дороге других хватит камней для меня.Вот почему ненавистный другим мороз мне на пользу —Мне вожделенный покой зимнее время сулит:Зимней порой бесполезны мои обнаженные ветви,130 И, по счастью, врагам нечего взять у меня.Но едва на ветвях появится новая завязь,Камни градом летят, к новым орехам стремясь.Кто-нибудь может сказать: «По смежности с общим владеньемВсе позволяется брать: право дорог таково».135 Что ж! коль позволено — рвите маслины, топчите посевы,С ближней хватайте гряды все, чем богат огород!Дерзость такая пускай и в столичные вступит ворота,«Право дороги» в твоих, Ромул, да будет стенах:Всякий, кто хочет, пусть деньги с прилавка трактирного тащит,140 Кубки точеные пусть всякий, кто хочет, берет;Этому золото мило, тому — заморские камни, —Сколько сможешь схватить, столько с собой и бери!Но ведь никто не берет. И покуда властвует Цезарь,Вору при страже таком жизни спокойной не знать.145 Цезарь однако же мир утвердил не только в столице —Помощь свою он простер всюду по кругу земли.Так почему же средь белого дня летят в меня камни,И для меня лишь одной благополучия нет?Значит, гнезда в листве на сучьях моих не повиснут,150 Птицам на ветках моих не доведется присесть —Вместо этого камень застрял в расколотой ветви —Так победитель стоит, вражеский город заняв.Часто пытается скрыть преступник свое преступленье,Часто виновный свою опровергает вину;155 Но, обижая меня, кто еле ко мне прикоснется, —Темным соком коры пальцы пятнает свои.Сок этот — кровь, и тому, кто кровью запятнан такою,Пятна с хищной руки чистой водой не отмыть.О, как часто мне жизнь настолько бывает постыла,160 Что призываю я смерть: пусть иссушит на корню!О, как часто хочу быть смятой слепым ураганомИли навлечь на себя молнии мощный огонь!Хоть бы внезапная буря плоды мои сбросила наземь,Хоть бы сама я могла с веток орехи стряхнуть!165 Так ведь понтийский бобер, опасной лишив себя части [726] ,Тем, что осталось при нем, может спокойно владеть.Можно ль иного желать, когда вот уже поднял прохожийКамень, вот уже взгляд место удару нашел, —И не уйти стволу моему от ранящей боли:170 Держат его под землей корни, подобно цепям.Тело ударам мое подставлено, как гладиатор,Если ему присудил драться в оковах народ,Или как белая телка, которая видит у горлаНож или тяжкий топор над головою своей.175 Думают, будто мои трепещут листья от ветра, —Нет, поистине, их страх заставляет дрожать!Если я чем провинилась — предайте огню мои члены:Пусть истлеют они в чадном дыму очагов!Если я в чем провинилась — мой ствол разрубите железом,180 Дайте мне муку мою раз навсегда отстрадать!Если же не за что жечь и не за что сечь, то почувствуй,Путник, жалость ко мне — и проходи стороной!
718
Стихотворение приписывается Овидию в некоторых рукописях, но большинство филологов считает его произведением неизвестного поэта-подражателя, приписанным Овидию на основании темы (ссыльный поэт под ударами судьбы подобен плодоносному дереву под каменьями добытчиков). Тема эта в античной поэзии традиционна; скорее всего, стихотворение представляет собой риторическое распространение эпиграммы, приписываемой Платону (АР, IX, 3, пер. О. Румера):
Горькая выпала мне, придорожной орешине, доля: Быть мишенью для всех мимо бегущих детей. Сучья мои и цветущие ветки поломаны градом Вечно летящих в меня метко разящих камней. Дереву быть плодоносным опасно. Себе я на горе В дерзкой гордыне своей вздумала плод понести.
719
орешина — все деревья в античном сознании представлялись как женщины, и названия их были женского рода.
720
оливы были посвящены Минерве, виноград — Либеру– Вакху.
721
…как Клитемнестра права в жалобах… — Клитемнестра жалеет, что родила Ореста, который ее убьет.
722
Перечисляются игры в орехи: 1—2) сбивание одним орехом других; 3) чет и нечет; 4) орехи размещаются внутри вычерченной треугольной фигуры, и играющий прокатывает между ними свой орех так, чтобы он прокатился как можно дальше, но из фигуры не выкатился; 5) метание в цель.
723
Полидор — сын Приама, из корысти погубленный Полимнестором; ср. прим. к «Ибису», 259—272.
724
Имеются в виду золотые яблоки Гесперид, добытые Гераклом.
725
Икаров пес — Сириус, с восходом которого начиналось время летнего зноя; он считался вознесенным на небо псом афинского Икария, о котором см. прим. к «Ибису», 611—614.
726
…бобер, опасной лишив себя части… — о бобрах, из чьих тестикул добывалась «бобровая струя», служившая благовонием и лекарством, рассказывали, будто они, спасаясь от преследования, откусывают себе тестикулы и оставляют их охотникам.
Женщины! Вот вам урок: учитесь, как можно заботойСделать прекрасней лицо и сохранить красоту.Только уход, изведя ежевичник колючий, заставилПочву бесплодных полей злаки Цереры дарить;5 Только уход избавляет плоды от горького сока,Яблоне усыновить чуждый велит урожай.То, что ухожено, всем по душе. Раззолочены кровли,Мрамором штучных полов черная скрыта земля,Индия шлет для утех слоновую кость вырезную,10 Лучше становится шерсть, выйдя из тирских котлов [728] .Может, при Татии [729] встарь и любили сабинянки большеНе за собою ходить, а за отцовской землей.Радостно было сидеть на высокой скамье краснолицымЖенам и толстую нить грубой рукою сучить,15 Вечером в хлев запирать ягнят, которых пригналаС пастбища дочь, и в очаг хворост кидать и дрова.Матери наши теперь народили дочек нежнее:Хочется всем вам ходить в платье с шитьем золотым,Хочется так и сяк уложить надушённые кудри,20 Хочется, чтоб самоцвет ярче на пальце сверкал;Камни с востока везут, чтобы вы их носили на шее,Чтобы их груз оттянул мочки обоих ушей…Впрочем, нельзя укорять за старанье понравиться женщин,Если мужчины, и те стали лощены в наш век.25 Холят себя мужья, перенявшие женский обычай,Так что нельзя и жене больше следить за собой.Как украсить себя, как ловить любовь на приманку,Знать не пустяк. А в упрек ставить опрятность нельзя.Сидя в деревне, и то любая кудри уложит,30 Скрой на Афоне ее — прибрана будет и там.Нравиться хоть и себе — даже это каждой приятно,Каждой своя красота и по душе, и мила.Любит Юнонин павлин [730] распускать хваленые перьяПеред людьми: красотой даже и птица горда.35 Так-то верней сожжет нас любовь, чем от силы безвестнойТрав, искушенной в волшбе срезанных тайно рукой.Зельям верить нельзя, и незачем смешивать сокиИли зловредный пытать яд от влюбленных кобыл [731] .Змеи в дальних полях от марсийских не лопнут заклятий,40 И не погонит река воды к истокам своим.Если в темесскую медь [732] кто-нибудь иногда и ударит,Все ж с колесницы ночной кони не сбросят луну.Женщины! Прежде всего и всегда добронравье блюдите!Внешность пленяет, когда с нравом в согласье она.45 Любят надежно — за нрав! Красота уходит с годами,Сетка покроет морщин милое прежде лицо.Время придет, когда вам будет в зеркало горько глядеться,И огорченье еще к прежним добавит морщин.Лишь добронравье одно устоит и годам не уступит,50 Только оно привязать может надолго любовь.Женщины! Вот вам урок: когда томные члены покинет [733]Сон, учитесь лицо белым и свежим хранить.От шелухи и мякины очисть ячменные зерна,Те, что из Ливии к нам шлют на судах грузовых,55 Выбей десяток яиц на горох журавлиный, по весуВзяв, сколько чистый ячмень весил — два фунта сполна.После того как смесь на ветру просохнет, ослицаПусть перемелет ее, жернов шершавый вертя.Рог разотри, что олень годовалый сбросил впервые,60 Фунт порошка разделив, долю шестую возьми,И, когда с мелкой мукой будет он у тебя перемешан,Сразу ее над ларем ты через сито просей.Дюжину после очисть нарцисса луковиц, в гладкомМраморе их разотри неутомимой рукой,65 Унцию тускских смешай семян с аравийской камедью [734] ,Более в девять раз меду к составу добавь.Кто притираньем таким лицо смягчает усердно,Будет кожа у той глаже лощеных зеркал.Смело бобы прокали, животы от которых вздувает,70 И на огне насуши бледных волчана плодов, [735]Тех и других, весы уравняв, бери по шесть фунтов,Те и другие дай черным дробить жерновам.Надо вложить и белил, и красной щелочной пены,Яркий косатник добавь из иллирийской земли.75 Пусть это все перетрут молодые сильные руки;Взявши стертую смесь, унцию ровно отвесь.Гнезда плаксивых птиц [736] раздобудь (потому «зимородным»Снадобье это зовут). Пятна сгоняет оно.Если ты спросишь, каким я довольствуюсь весом, отвечу:80 Унцию ты разделить надвое ровно должна.Все это соединить, чтобы смесью смазывать кожу,Можно, добавив из сот желтый аттический мед.Ладан, хоть он угоден богам и гнев их смиряет,Все-таки ты не спеши бросить в огонь на алтарь:85 С щелоком ладан смешай, если ищешь от прыщиков средство,Ровно по трети возьми фунта для смеси такой.Меньше трех унций отвесь с коры добытой камеди,С кубик игральный всего жирного мирра добавь,Все это вместе стерев, пропусти через тонкое сито,90 Чтобы скрепить порошок, меду густого налей.Будет полезно укроп в благовонное мирро подсыпать,На девять скрупулов взяв мирра — укропа лишь пять.Розы сухих лепестков набери, сколько схватишь в пригоршню,Ладан мужской подмешай к ним и Аммонову соль [737] .95 Также и слизистый сок, выделенье зерен ячменных;Соли и ладана вес с весом сравняй лепестков.Снадобьем этим намажь ненадолго гладкую кожу —Цвет лица у тебя станет надолго хорош.Видел я женщин, что мак в холодной воде растирают100 И лекарством таким нежное мажут лицо…
727
(ок. 1 г. до н. э.)
В «Науке любви» (III, 205—206) Овидий пишет: «Есть у меня о средствах для лиц особая книга — хоть небольшая, она стоила многих трудов…». Это указывает, что «Притиранья для лица» были написаны не позднее завершения «Науки любви», т. е. 1 г. н. э. Художественный интерес такой темы для автора был тот же, что и в позднейшей «Науке рыболовства», — переложить в стихи как можно менее поэтический материал, воспользовавшись этим для игры в перифразы и т. п. От поэмы сохранилось только 100 строк в сильно испорченном тексте. Римские меры веса, которыми пользуется Овидий: фунт (327,5 г) делится на 12 унций (27,3 г), унция — на 24 скрупула (1,14 г).
728
…из тирских котлов. — Тир в Финикии славился пурпурными красками для тканей.
729
Татий — древний сабинский царь, союзник Ромула; о сабинянках его времени Овидий сходно пишет в «Любовных элегиях» (I, 8, 39).
730
павлин был птицей, посвященной Юноне.
731
яд… от кобыл — яд из выделений кобыл в период случки упоминается в качестве зелья и Вергилием («Георгики», III, 280—284). О других приворотных зельях Овидий говорит с таким же осуждением в «Науке любви» (II, 99—102).
732
…в темесскую медь… — в медные сосуды (в Темесе, в Южной Италии, находились медные рудники) ударяли колдуньи, «сводя с неба» Луну-Гекату; ср. «Метаморфозы», VII, 207.
733
Перевод по чтению поздних рукописей.
734
камедь — перевод по рукописному чтению.
735
Текст испорчен, перевод по чтению Гейнзия; волчан (лупин) — обычный в Риме корм для скота.
736
плаксивые птицы — зимородки; миф об Алкионе-зимородке, оплакивающей Кеика, рассказан в «Метаморфозах» (XI).
737
Аммонова соль (из Аммонова оазиса в Ливии) упоминается и Плинием Старшим (XXXI, 78).
ПРИЛОЖЕНИЯ
М. Л. Гаспаров
ОВИДИЙ В ИЗГНАНИИ
1
В старых учебниках истории римской литературы непременно имелся раздел под названием "Век Августа" или "Золотой век римской поэзии" с датами: 43 г. до н. э. — 14 г. н. э. Героями этого раздела были три поэта: Вергилий, Гораций, Овидий. Все они издавна были признаны величайшими, все представлялись порождениями благодатного века, способствовавшего процветанию словесности. Правда, отмечалось, что Овидий не совсем похож на двух других поэтов: те умели быть важными и строгими, а Овидий был изящным и легкомысленным, те умерли почти что в звании придворных певцов, а Овидий — опальным изгнанником. Но этому были частные причины; во-первых, Овидий был моложе, во-вторых, у него был другой характер, в-третьих (так заявляли наиболее смелые), он, наверное, примыкал к оппозиции "режиму Августа".
Всякая периодизация условна, и эта — не более, чем другая. Но понять Овидия она не помогала. Ни одна из трех причин его своеобразия не оказывалась удовлетворительной. Возраст Овидия, когда он писал легкомысленную "Науку любви", был такой же, как возраст Вергилия, когда он писал "Энеиду". По характеру Овидий вряд ли был более влюбчивым и увлекающимся, чем Гораций. А оппозиция "режиму Августа" хотя и существовала, но тосковала она о старореспубликанской суровости и строгости, и легкомысленным поэтам было с ней не по пути.
На Овидия обрушились опала, ссылка, десять лет жизни на поселении, смерть на чужбине. Но не потому, что он был в оппозиции "режиму Августа" — скорее наоборот, потому что он был прямым порождением этого режима, сознавал это, был ему благодарен, любил его и воспевал его. А режим хотел, чтобы его воспевали не за то, чем он был, а за то, чем он желал быть — или по крайней мере желал казаться. Трагической жертвой этого взаимонепонимания и оказался Овидий.
"Режим Августа", вошедший в историю под названием "принципат", — своеобразное явление в античности. Советский историк пишет о нем так:
"Принципат Августа — едва ли не первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии, да еще возведенном в принцип. Это — государственная система (с течением времени довольно четко сложившаяся и выраженная), которая совершенно сознательно и цинично выдавалась официальной пропагандой не за то, чем она была на самом деле" [738] . Официальной формулой режима были слова "восстановленная республика" (respublica restituta). Действительную сущность режима затруднялись определить не только современники, но и позднейшие историки; однако, что он нимало не походил на старинный уклад суровых Катонов и Сципионов, видел каждый.
738
Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М.: "Наука", — 1965, с. 267-268; Он же. Древний Рим: события, люди, идеи. М.: "Наука", — 1969,с. 210.
Слова "восстановленная республика" не были бессмысленны. Они отражали вполне определенные и во многом отрадные явления. Славословия Августу сплошь и рядом были благодарными и искренними. Кончилось столетие непрерывных политических смут, установились порядок и мир. Италия за это столетие была сценой пяти гражданских войн, двух народных восстаний, двух массовых репрессий, город Рим пережил два вооруженных мятежа, а уличные беспорядки с кровопролитиями стали в нем заурядным делом. Теперь, наконец, общество смогло вздохнуть спокойно. Новые заморские завоевания и новая организация старых завоеваний обеспечили приток богатств в Италию и Рим. Август с гордостью говорил, что принял Рим кирпичным, а оставляет мраморным. В переводе на современный прозаический язык это означало резкое повышение жизненного уровня. А повышение жизненного уровня — это прежде всего наличие денег и возможность их тратить. Такая возможность, появляясь, всякий раз легко изыскивает для траты денег новые способы, непривычные старшему поколению; и старшее поколение осуждающе определяет эти новые способы как "падение нравов". Такое "падение нравов" — неизбежный спутник всякого быстрого подъема вещественного благосостояния; не миновала его и эпоха Августа.
Не следует преувеличивать ужасов этого "падения нравов", как преувеличивали их моралисты всех веков. По существу, это было лишь развитие того образа жизни, который давно сложился в Греции и Риме и хорошо знаком культурам многих веков и народов. Молодым людям, вступающим в жизнь, давали время погулять лет до тридцати, а потом они женились, остепенялись и добропорядочно продолжали дела своих отцов. Ко времени Августа этот мир стал изящнее и культурнее: женщины стали независимыми, мужчины — обходительными, гражданские браки — прочными. "Падение нравов", возмущавшее моралистов, заключалось, во-первых, в том, что такой образ жизни захватывал все больше молодых людей, в том числе и из правящего сословия; во-вторых, в том, что у молодых людей этот период юношеской вольности стал затягиваться и они оставались на всю жизнь холостыми и бездетными; в-третьих, в том, что некоторые переносили привычки добрачной жизни в брачную и предоставляли в семье друг другу полную свободу сторонних связей. Все эти перемены заметны были лишь в узком кругу состоятельной верхушки общества, главным образом в столице; широкая масса италийского и провинциального населения жила по-прежнему, здесь женились рано, детей рождали много и хозяйничали деловито и упорно. Но этого не замечали, а столичные перемены были у всех на виду и привлекали внимание правительства. И внимание это было неблагосклонным.
Дело было в том, что слово Дело было в том, что слово "нравы" при Августе имело отчетливый политический смысл. "Восстановленная республика" восстанавливалась не потому, что ее кто-то когда-то ниспроверг, — все знали, что этого не было, — а потому, что ее древние уставы потеряли силу из-за порочности новых поколений. Порочность эта сводилась к трем пагубам: алчности, тщеславию, похоти. Искоренить эти пороки, оздоровить общество, возродить былую святость и семейных и гражданственных уз — такова была официальная программа "восстановления республики". Сама власть Августа мотивировалась не политическими, а нравственными основаниями, была не "могуществом", а "авторитетом": "авторитетом превосходил я всех, власти же имел не более, чем мои товарищи по должностям", — гласило знаменитое определение самого Августа; "попечение о законах и нравах" — называлось одно из самых характерных его полномочий. Закон об обязательном браке (для высших сословий), закон против прелюбодеяния, законы против роскоши в еде и одежде были приняты по инициативе Августа и поданы его пропагандой как важнейшие государственные акты. Это было в 18 г. до н. э. Законы нового режима восставали, таким образом, против нравов, порождаемых этим же режимом. Разумеется, законы оказывались бессильны: образ жизни столичного общества нимало не изменился, разве что стал прикровеннее. Может быть, этим дело и ограничилось бы: режим лицемерия обогатился бы лишним аспектом, и только. Но неожиданно случилось так, что через двадцать с лишним лет после издания этих законов вопрос о нравственности вообще и семейной нравственности в частности вдруг снова встал с необычайной остротой. Причиною была борьба за то, кому быть преемником Августа.
2
Вопрос о преемственности власти был очень деликатным. Преемственность была необходима для упрочения нового режима. Но режим назывался "восстановленная республика". Август не был ни царем, ни диктатором, свою политическую власть он не мог передать ни по наследству, ни по назначению: он мог передать лишь свою моральную власть, рекомендовав сенату и народу человека, достойного пользоваться тем "авторитетом", каким пользовался он, Август. Человек этот, конечно, должен был быть известен как услугами отечеству, так и (хотя бы для видимости) чистотой личной жизни. Такого человека и искал Август в кругу своей родни.
На рубеже нашей эры Августу было шестьдесят три года, жене его Ливии пятьдесят восемь. Долгий брак их был бездетен. От предыдущего своего брака Август имел только дочь Юлию; Ливия от предыдущего брака имела сына Тиберия Клавдия. Ливия твердо хотела, чтобы власть перешла к Тиберию. Но Август не менее твердо хотел передать ее не пасынку, а прямому своему потомку — не из рода Клавдиев, а из рода Юлиев. Сына у него не было — значит, нужен был внук; внука должна была родить Юлия, а блюсти власть во время его малолетства — муж Юлии. Чтобы скорее осуществить свой расчет, Август выдал Юлию замуж в четырнадцать лет за своего племянника Марцелла; но через два года Марцелл умер, так и не оставив Августу потомка. Тогда Август выдал Юлию за ближайшего своего помощника — Випсания Агриппу, годившегося ей в отцы; брак этот длился девять лет, Юлия родила Агриппе трех сыновей и двух дочерей, но, когда Агриппа неожиданно умер, старшим мальчикам, Гаю и Луцию Цезарям, было только восемь и пять лет. Чтобы обеспечить долгожданных внуков опекуном, Август выдал Юлию замуж в третий раз — за Тиберия. Юлия и Тиберий друг друга ненавидели, а роль временного опекуна была для гордого Тиберия унизительна. Как только стало ясно, что Август тверд в своем намерении передать власть не пасынку, а внукам, Тиберий покинул Рим и удалился в добровольное изгнание.