Скорбные элегии. Письма с понта, Овидий Публий Назон

Скорбные элегии. Письма с понта

Овидий Публий Назон

Шрифт:

Дважды ко мне после зим ледяных приблизилось солнце, Дважды достигло Рыб [261] , путь завершив годовой. Времени много прошло — а рука твоя и поныне Все не расщедрится мне несколько строк написать. 5 Что же дружба твоя вдруг иссякла, меж тем как другие, Менее близкие мне, письма по-прежнему шлют? Так почему ж до сих пор, с бумаги срывая оковы, Все я надеюсь под ней имя твое увидать? Дай-то бог, чтоб своею рукой писал ты мне часто 10 Письма, а то до меня ни одного не дошло. Нет, конечно, все так, как молю я! Прежде поверю, Что у Горгоны [262] на лбу прядями гады вились, Ниже пояса псы у девицы были и пламя В теле химеры слило львицу со злобной змеей, 15 На четырех ногах двутелые люди ходили, Был и трехтелый пес, был и трехтелый пастух, Гарпии были, и Сфинкс, и род змееногих гигантов, И сторукий Гиас, и человек-полубык, — Прежде поверю я в них, мой друг, чем в твою перемену, 20 В то, что и дела нет больше тебе до меня. Ведь между мной и тобой и дорог, и гор не исчислить, Много меж нами легло рек, и равнин, и морей — Сотни найдутся причин тому, что хоть пишешь ты часто, Редко письмо от тебя в руки доходит ко мне. 25 Чаще пиши — и сотни причин победишь, чтоб отныне Мне не пришлось искать, чем бы тебя извинить.

260

К нерадивому другу: о письмах. Как предыдущее стихотворение было построено на веренице примеров из мира природы, так это — на веренице примеров из мифологии: перечисляются фантастические чудовища, давно уже из предметов веры ставшие достоянием детских сказок.

261

В созвездии Рыб солнце входит в феврале, на исходе зимы.

262

Перечисляются сказочные существа, составленные из разных живых пород: Горгона со змеиными волосами, Скилла в поясе из собачьих голов, химера — «передом лев, а задом дракон и коза серединой», кентавры с человеческим и лошадиным телом, «трехтелый пес» Кербер и «трехтелый пастух» Герион, укрощенные Геркулесом, гарпии — птицы с женскими лицами и Сфинкс — львица с женским лицом, гиганты — змееногие противники Юпитера и Гиас с братьями — сторукие союзники его, а в заключение — Минотавр, человек-полубык.

8. [263]

Стали виски у меня лебединым перьям подобны, Старость меж темных волос белый отметила след, Слабости возраст настал, года недугов все ближе, Все тяжелее носить тело нетвердым ногам. 5 Вот теперь бы пора, от всех трудов отступившись, Жить, ничего не боясь и о тревогах забыв, Тем, что всегда мне был по душе, наслаждаться досугом; Тешить изнеженный ум делом любимым подчас, В доме смиренном моем обитать подле древних Пенатов, 10 Между наследственных нив (отнят хозяин у них!) И среди милых внучат, у жены любимой в объятьях Стариться в отчем краю, мирный приют обретя. Прежде надежда была, что так пройдет моя старость: Годы преклонные я так провести заслужил. 15 Но рассудилось иначе богам: проскитавшись немало По морю и по земле, я к савроматам попал. В доки уводят суда, когда расшатала их буря, — В море открытом тонуть их не оставит никто; Чтобы побед былых не срамить внезапным паденьем, 20 Щиплет траву на лугу силы утративший конь; Воин, когда по годам он уже не годится для службы, Свой посвящает доспех Лару [264] старинному в дар; Так и ко мне подошло уносящее силы старенье, Срок наступил получить меч деревянный [265] и мне. 25 Срок наступил не терпеть чужеземного неба суровость, Жгучую не утолять жажду из гетских ключей, Но или в Риме жить, наслаждаясь его многолюдством, Иль удаляться порой в тихие наши сады. Раньше, когда душа не предвидела будущих бедствий, 30 Так безмятежно мечтал жить я на старости лет. Но воспротивился рок: облегчив мне ранние годы, Он отягчает теперь поздние годы мои. Прожил я дважды пять пятилетий, не зная урона, — Жизни худшую часть, старость, несчастья гнетут. 35 Мета [266] была уж близка — вот-вот, казалось, достигну, Но разломалась в куски вдруг колесница моя. Быть суровым ко мне я того, неразумный, заставил, Кто на бескрайней земле кротостью всех превзошел. Пусть провинность моя победила его милосердье, 40 Но ведь не отнял же он жизнь за оплошность мою! Правда, обязан ее проводить я под северным небом, Там, где Евксинской волной справа омыта земля. Если бы мне предрекли такое Додона и Дельфы [267] , Я бы недавно еще их празднословными счел. 45 То, что прочнее всего, скрепи адамантовой цепью — Все Юпитер своим быстрым огнем сокрушит. То, что выше всего, перед чем ничтожны угрозы, Ниже, чем бог, и всегда силе подвластно его. Знаю: часть моих бед на себя навлек я пороком, 50 Но наибольшую часть гнев божества мне послал. Пусть же несчастий моих пример вам будет наукой: Милость старайтесь снискать равного мощью богам.

263

Старость. Одна из наиболее просто построенных элегий; вывод (51—52) сделан с прямолинейностью басенной морали.

264

…посвящает… Лару… — уходя на покой, римлянин посвящал орудия своего труда богам домашнего очага.

265

меч деревянный — вручался гладиатору, отслужившему свой срок.

266

Мета — поворотный столб на скаковой дорожке римского цирка.

267

Додона — знаменитый в Греции оракул Юпитера, Дельфы — оракул Аполлона.

9. [268]

Если допустишь ты сам, если можно, имя я скрою, Чтобы злые твои канули в Лету дела. Пусть лишь мое победят милосердье поздние слезы, Только открыто яви знаки раскаянья мне! 5 Только себя осуди, пожелай изгладить из жизни Время, когда одержим был Тисифоною [269] ты! Если же этого нет и меня всей душой ненавидишь, Пусть обида моя меч против воли возьмет. Да, сослали меня на край вселенной — так что же? 10 Руки дотянет к тебе даже отсюда мой гнев. Знай, если раньше не знал: все права оставил мне Цезарь, Я только Рима лишен — в этом вся кара моя. Впрочем, будет он жив, так и в Рим я вернуться надеюсь: Молнией бога сожжен, дуб зеленеет опять. 15 Да и не будь у меня никакой возможности мщенья, Музы прибавят мне сил, музы оружье дадут. Хоть и живу я вдали, у скифских вод, где над нами Близко созвездий горит незаходящих чета [270] , Но средь бескрайних племен разнесутся мои возвещенья, 20 Будут на целый мир жалобы слышны мои. Что ни скажу, полетит далеко на восток и на запад, В странах восхода внимать будут закатным словам, Буду сквозь толщу земли и сквозь глуби морские услышан, Отзвуком громким в веках каждый отдастся мой стон, 25 Так что не только твое о злодействе узнает столетье: Между потомков всегда будешь виновным ты слыть. Драться тянет меня, хоть бычок я еще и безрогий, Да и хотел бы совсем нужды в рогах не иметь. Цирк еще пуст, но бык уже роет песок [271] , распаляясь, 30 Оземь копытом стучит, в ярости громко ревет… Нет, я дальше зашел, чем хотел! Труби отступленье, Муза, покуда ему имя возможно скрывать!

268

К недругу: с угрозою. Стихотворение подхватывает тему «Скорбных элегий», III, 11, но усиливает пафос. Угроза Овидия — назвать во всеуслышание имя врага.

269

Тисифона — одна из фурий, богинь-гонительниц.

270

созвездий незаходящих чета — см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 10, 3.

271

…бык уже роет песок… — бои быков были введены в римские цирковые зрелища при Цезаре; образ разъяренного быка на арене использован Овидием еще в «Метаморфозах» (XII, 102—104).

10. [272]

Тот я, кто некогда был любви певцом шаловливым [273] . Слушай, потомство, и знай, чьи ты читаешь стихи. Город родной мой — Сульмон [274] , водой студеной обильный, Он в девяноста всего милях от Рима лежит. 5 Здесь я увидел свет (да будет время известно) В год, когда консулов двух [275] гибель настигла в бою. Важно это иль нет, но от дедов досталось мне званье [276] , Не от Фортуны щедрот всадником сделался я. Не был первенцем я в семье: всего на двенадцать 10 Месяцев раньше меня старший мой брат родился. В день рожденья сиял нам обоим один Светоносец [277] , День освящали один жертвенных два пирога [278] . Первым в чреде пятидневных торжеств [279] щитоносной Минервы Этот день окроплен кровью сражений всегда. 15 Рано отдали нас в ученье; отцовской заботой К лучшим в Риме ходить стали наставникам мы. Брат, для словесных боев и для форума будто рожденный, Был к красноречью всегда склонен с мальчишеских лет, Мне же с детства милей была небожителям служба, 20 Муза к труду своему душу украдкой влекла. Часто твердил мне отец: «Оставь никчемное дело! Хоть Меонийца возьми — много ль он нажил богатств?» Не был я глух к отцовским словам: Геликон покидая, Превозмогая себя, прозой старался писать — 25 Сами собою слова слагались в мерные строчки, Что ни пытаюсь сказать — все получается стих. Год за годом меж тем проходили шагом неслышным, Следом за братом и я взрослую тогу [280] надел. Пурпур с широкой каймой [281] тогда окутал нам плечи, 30 Но оставались верны оба пристрастьям своим. Умер мой брат, не дожив второго десятилетья, Я же лишился с тех пор части себя самого. Должности стал занимать, открытые для молодежи, Стал одним из троих [282] тюрьмы блюдущих мужей. 35 В курию мне оставалось войти — но был не по силам Мне этот груз; предпочел узкую я полосу. Не был вынослив я, и душа к труду не лежала, Честолюбивых забот я сторонился всегда. Сестры звали меня аонийские [283] к мирным досугам, 40 И самому мне всегда праздность была по душе. Знаться с поэтами стал я в ту пору и чтил их настолько, Что небожителем мне каждый казался певец. Макр [284] был старше меня, но нередко читал мне о птицах, Губит какая из змей, лечит какая из трав. 45 Мне о любовном огне читал нередко Проперций, Нас равноправный союз дружбы надолго связал. Славный ямбами Басс и Понтик [285] , гекзаметром славный, Также были в числе самых любимых друзей. Слух мне однажды пленил на размеры щедрый Гораций — 50 Звон авзонийской струны, строй безупречных стихов. Только видеть пришлось мне Марона [286] , и Парка скупая Времени мне не дала дружбу с Тибуллом свести. Галл, он тебе наследником был, а Тибуллу — Проперций, Был лишь по времени я в этой четвертым чреде. 55 Младшими был я чтим не меньше, чем старшие мною, Долго известности ждать Музе моей не пришлось. Юношеские стихи прочитал я публично впервые, Только лишь раз или два щеки успевши побрить. Мой вдохновляла талант по всему воспетая Риму 60 Женщина; ложное ей имя Коринны я дал. Много писал я тогда, но все, в чем видел изъяны, Отдал охотно я сам на исправленье огню. Сжег [287] перед ссылкой и то, что могло бы понравиться людям, В гневе на собственный дар страсть к стихотворству прокляв. 65 Нежное сердце мое открыто для стрел Купидона Было, и всякий пустяк в трепет его приводил. Но и при этом, хоть я от малейшей вспыхивал искры, Все ж пересудами Рим имя мое не чернил. Чуть не мальчишкой меня на пустой, ничтожной женили 70 Женщине, и потому был кратковременным брак. Ту, что сменила ее, упрекнуть ни в чем не могу я, Но оказался и с ней столь же непрочным союз. Третья зато и на старости лет со мною, как прежде, Хоть и досталось ей быть ссыльного мужа женой. 75 Дочь совсем молодой меня дедом сделать успела, Двух родила она мне внуков от разных мужей. Срок своей жизни отец исчерпал: к девяти пятилетьям Девять прибавив еще, он удалился к теням. Так же я плакал над ним, как он бы плакал над сыном; 80 Следом за ним и мать я положил на костер. Счастье и ей, и ему, что вовремя смерть их настигла, Что до ссылки моей оба закрыли глаза. Счастье и мне, что им при жизни я не доставил Горя, что им не пришлось видеть несчастным меня. 85 Если от тех, кто усоп, не одни имена остаются, Если последний костер легким не страшен теням, Если молва обо мне вас достигла, родителей тени, И разбирают вину нашу в стигийском суде — Знайте, молю (ведь обманывать вас грешно мне), что сослан 90 Я не за умысел злой, а за оплошность мою. Манам довольно того, что я им воздал. Возвращаюсь К вам, кто о жизни моей жадно стремится узнать. Лучшие годы уже прогнала, приблизившись, старость, И седину к волосам уж подмешала она. 95 Десять раз уносил в венке из писейской оливы [288] Всадник награду с тех пор, как родился я на свет. Тут-то меня удалил на левый берег Евксина, В Томы, задетого мной Цезаря гневный приказ. Этой причина беды даже слишком известна повсюду, 100 Незачем мне самому тут показанья давать. Как рассказать об измене друзей, о слугах зловредных? Многое вынести мне хуже, чем ссылка, пришлось, Но воспротивился дух, не желая сдаваться несчастьям: Силы собрал и явил непобедимым себя. 105 Праздную жизнь позабыв, с просторной тогой расставшись, Я непривычной рукой вовремя взялся за меч. Сколько есть звезд на невидимом нам и на видимом небе [289] , Столько же вынес я бед на море и на земле. Долго считаться пришлось, но я достиг побережья, 110 Где по соседству живет с гетами лучник-сармат, Здесь, хоть кругом оружье звенит, облегчить я пытаюсь Песней, какою могу, скорбную участь мою; Пусть тут нет никого, кто бы выслушал новые строки, Все-таки день скоротать мне помогают они. 115 Что же! За то, что я жив, что терплю все тяготы стойко, Что не постыла мне жизнь и треволненья ее, Муза, спасибо тебе! Ибо ты утешенье приносишь, Отдых даешь от тревог, душу приходишь целить. Ты мне и спутник и вождь, ты меня от Истра уводишь, 120 На Геликоне даешь место по-прежнему мне. Ты, как немногим, дала мне при жизни громкое имя, Хоть лишь по смерти молва дарит обычно его. Черная зависть, что все современное злобно поносит, Ни одного из моих не уязвила трудов, 125 Несправедлива молва не была к моему дарованью, Хоть и немало больших век наш поэтов родил. Выше себя я ставил их всех, но многие вровень Ставили нас, и весь мир песни читает мои. И если истина есть в провиденье вещих поэтов, 130 То и по смерти, земля, я не достанусь тебе. Славой моим ли стихам иль твоей любви я обязан, Ты благодарность мою, верный читатель, прими.

272

Воспоминание о прожитой жизни. Эпилог к книге. Сходным образом еще Гораций заключил I книгу «Посланий» своим кратким автопортретом; но Овидий, по своему обыкновению, дает большое стихотворение там, где его предшественник ограничивался несколькими строчками.

273

…любви певцом шаловливым. — В подлиннике те же слова, что и в первом стихе Овидиевой автоэпитафии; см. «Скорбные элегии», III, 3, 73.

274

Сульмон — город в области пелигнов в Апеннинах (в 133 км от Рима); он до сих пор имеет в городском гербе первые буквы начальных слов этой строки Овидия.

275

…консулов двух… — консулы 43 г. до н. э. Гирций и Панса погибли от ран, полученных в битве 21 апреля при Мутине против Марка Антония.

276

…от дедов досталось мне званье… — потомственное всадническое звание пользовалось большим уважением, чем нажитое. Овидий подчеркивает это и в «Любовных элегиях» (III, 15, 5), и в «Письмах с Понта» (IV, 8, 17).

277

Светоносец («Люцифер», «Денница») — утренняя Венера.

278

О пирогах см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13.

279

…пятидневных торжеств… — из пяти дней праздника Квинкватрий в честь Минервы (19—23 марта) со второго дня начинались гладиаторские игры; в этот день, 20 марта, и родились Овидий и его брат.

280

взрослую тогу — белую тогу вместо окаймленной детской тоги надевали при совершеннолетии, около 16 лет.

281

Пурпур с широкой каймой — туника с широкой пурпурной каймой означала намерение молодого человека домогаться государственных должностей, ведущих в курию, в сенат; узкая полоса, наоборот, означала намерение оставаться во всадническом сословии.

282

одним из троих — одним из триумвиров по уголовным делам.

283

аонийские сестры — Музы, обитательницы Геликона в Беотии (Аонии).

284

Эмилий Макр — поэт старшего, вергилиевского поколения (ум. в 16 г. до н. э.), был автором дидактических поэм «Орнитогония» («Происхождение птиц») и «Териака» («Противоядия»).

285

Басс и Понтик (последний — как автор эпоса «Фиваида») упоминаются в элегиях Проперция (I, 4, 7, 9).

286

Вергилий Марон и Альбий Тибулл умерли в 19 г. до н. э.; на смерть Тибулла Овидий написал стихотворение («Любовные элегии», III, 9).

287

Сжег — имеются в виду, в частности, «Метаморфозы»; см. «Скорбные элегии», I, 7.

288

писейская олива — награда победителю в Олимпии, близ древней Писы. Счет времени по Олимпиадам был введен историками эллинистического времени. Олимпийские игры справлялись каждый четвертый год, но римляне, привыкшие присчитывать к промежутку времени оба крайних года, считали Олимпиаду пятилетием (ср. «Письма с Понта», IV, 6, 5). Таким образом, перифраза Овидия означает 50-летний возраст.

289

…на невидимом нам и на видимом небе… — в Северном и Южном полушарии.

Книга V

(12 г. н. э.)

1. [290]

С гетского берега я посылаю еще одну книжку; Ты, кто мне предан, прибавь к прежней четверке ее. Будут и эти стихи под стать судьбе стихотворца: В книге во всей не найти строчки, ласкающей слух. 5 Жизнь безотрадна моя — безотрадно и то, что пишу я, С горьким предметом стихов в полном согласии слог. Весел и счастлив я был — были веселы юные песни, Хоть и пришлось мне теперь горько раскаяться в них. После паденья могу лишь о нем я твердить постоянно, 10 И содержаньем стихов сделалась участь моя. Словно простертый без сил на прибрежном песке у Каистра [291] Лебедь поет над собой сам погребальную песнь, Так и я, занесен на далекий берег сарматский, Делаю все, чтоб немой тризна моя не была. 15 Если кто станет искать утех и песен игривых, Предупреждаю, чтоб он этих стихов не читал. Больше ему подойдут и Галл, и приятный Проперций, Больше ему подойдет нежный Тибулла талант. О, когда бы меня заодно не числили с ними! 20 Горе! Зачем порой Муза резвилась моя? В крае, где скифский Истр, я за то несу наказанье, Что в шаловливых стихах бога с колчаном воспел. Что мне осталось? Стихи никому не зазорными сделав, Я им велел, чтоб они помнили имя мое. 25 Может быть, спросите вы, почему так много унылых Песен теперь я пою? Участь уныла моя! Не поэтический дар, не искусство их создавали — Беды поэту дарят тему стихов и стихи. Да и большую ли часть невзгод моих песни вместили? 30 Тот не несчастен, кто счет знает несчастьям своим. Сколько кустов по лесам, сколько в мутном Тибре песчинок, Сколько стеблей травяных Марсово поле растит — Столько я тягот несу, от которых одно исцеленье И передышка одна — медленный труд Пиэрид. 35 Спросишь: когда же, Назон, конец твоим жалобным песням? Кончится ссылка — тогда будет и песням конец. Ссыльного участь, поверь, — неизбывный источник для жалоб; В этих стихах не я — участь моя говорит. Если бы родину мне и жену дорогую вернули, 40 Стал бы весел мой взгляд, стал бы я прежним опять. Если гнев свой смягчит поражений не знающий Цезарь, Снова тебе подарю полную радости песнь. Стих мой бывал шаловлив — шаловливым он больше не будет, Хватит того, что меня он уж однажды сгубил. 45 Буду я петь лишь о том, что одобрит Цезарь, — но ссылку Пусть облегчит мне и даст хоть от сарматов уйти! Впрочем, могут ли быть мои не печальными книжки? Что, кроме флейты, звучать [292] может над прахом моим? Скажешь: лучше бы ты терпел невзгоды в молчанье, 50 Скрыл безмолвьем глухим то, что постигло тебя. Значит, требуешь ты, чтобы стона не вырвала пытка, Чтобы слезы не пролил раненный тяжко боец. Сам Фаларид [293] разрешил вопить в Перилловой меди, Чтобы мычаньем звучал вопль этот в пасти быка. 55 Не рассердился Ахилл, увидев слезы Приама, — Ты ж мне рыдать не велишь, жестокосердней врага. Сделали дети Лето одинокой и сирой Ниобу, Но, чтобы слез не лила, ей приказать не могли. Жалоба Прокны вовек и стон Альционы не смолкнут — 60 Значит, не зря мы хотим горе словами излить. Вот почему Филоктет в холодной лемносской пещере Скалы тревожил не раз, сетуя вслух на судьбу. Душит стесненная боль, все больше в груди раскаляясь, Силой ее подавив, множим мы силу ее. 65 Так что ко мне снисходителен будь — иль оставь мои книжки, Если, читатель, тебе то, что мне в пользу, претит. Но почему бы они могли претить хоть кому-то? Разве от них пострадал кто-нибудь, кроме меня? Плохи, согласен, стихи; но кто их читать заставляет? 70 Брось их, если они разочаруют тебя. Я их не правлю; но ты не забудь, где они создавались, — Право, они не грубей родины дикой своей. Рим не должен равнять меня со своими певцами, А меж сарматов, поверь, буду и я даровит! 75 Слава к тому же меня не прельщает, меж тем как нередко Громкой молвы похвала шпоры таланту дает. Я не хочу, чтобы дух мой зачах меж тревог постоянных, Что, несмотря на запрет, одолевают его. Вот для чего я пишу. А зачем посылаю, ты спросишь, 80 Эти стихи? Хоть так с вами побыть я хочу.

290

Право на стенания. Элегия-пролог: оправдание скорбного содержания предлагаемой читателю книги (ср. «Скорбные элегии», IV, 1).

291

Каистр — река в Ионии, где, по-видимому, и сложилась легенда о предсмертном лебедином пении; ср. «Героиды», X, 1—2.

292

Что, кроме флейты, звучать… — флейта (собственно, дудка) сопровождала, в частности, и погребальные обряды.

293

Параллели из истории (Фаларид и создатель медного быка Перилл; о них см. «Скорбные элегии», III, 11), героического эпоса (Ахилл и Приам), мифологического эпоса (Ниоба, наказанная детьми Лето — Аполлоном и Артемидой, ласточка — Прокна, вечно тоскующая по сыну, и зимородка Альциона — по мужу; о них см. «Метаморфозы», VI и XI) и трагедии (Филоктет, по пути к Трое оставленный греками на Лемносе).

2. [294]

Все ли еще, когда с Понта письмо принесут, ты бледнеешь, Все ли вскрываешь его слабой, дрожащей рукой? Зря ты боишься: теперь я здоров, и тщедушное прежде Тело, которому труд был непосилен любой, 5 Здесь не сдает: укрепила его привычка к лишеньям, — Или на большую хворь в ссылке досуга мне нет? Только душа больна, ей время сил не вернуло, Все еще мучит ее та же, что прежде, тоска. Думал я: длительный срок затянуться поможет рубцами 10 Ранам — а раны болят, будто я ранен вчера. Значит, давность целить одни лишь царапины может, Язва чуть глубже — ее лишь растравляют года. Чуть ли не десять лет Пеанта сын [295] от ужала Шею раздувшей змеи раной зловонной страдал. 15 Телеф [296] бы вовсе погиб, безысходным источен недугом, Если б нанесшей удар не был рукою спасен. Я о том же молю: если нет на мне преступленья, Ранивший пусть облегчить раны захочет мои. Пусть бы, довольствуясь мук моих неполною мерой, 20 Он из пучины отвел малую долю воды. Сколько бы горечи он ни убавил, останется много, Каре будет любой часть моей кары равна. Сколько роз в цветниках, сколько раковин есть у прибрежий, Сколько зерен таит сон навевающий мак, 25 Сколько зверей по лесам и плавучих рыб под водою, Сколько режут крылом воздух податливый птиц, Столько я тягот терплю; пытаться все их исчислить — Все равно что вести счет икарийским волнам. Пусть умолчу о бедах в пути, об опасностях в море 30 И о поднявших мечи мне на погибель руках — Варварский край, у границ необъятного мира лежащий, Держит меня средь врагов, плотно сжимающих круг. Место сменили бы мне — ведь ни в чьей неповинен я крови, — Если б твой долг предо мной выполнен был до конца. 35 Бог, на котором все могущество держится Рима, Часто, врагов победив, к ним милосерден бывал. Что же колеблешься ты? Попроси — опасности нету: В мире бескрайнем всех кротостью Цезарь затмил. Что же мне делать, увы? Отступаются те, кто всех ближе! 40 С шеи хочешь и ты сломанный сбросить ярем? Где утешенье найти среди бед? Куда мне податься? Якоря нет, чтоб в отлив лодку мою удержать! Сам припаду к алтарю враждебного бога, увидишь! Ведь обнимающих рук не отвергает алтарь. 45 К дальним издали я божествам взываю с мольбою, Если с Юпитером нам, смертным, дано говорить. Ты, о державы судья! Храня тебя, боги являют Нам попеченье свое об Авзонийской земле! Истинный образ, краса с тобой расцветшего Рима, 50 Муж, чье величье равно миру под властью твоей! Дольше живи на земле, хоть эфир по тебе и тоскует, И не спеши вознестись к звездам [297] , сужденным тебе! Лишь об одном я молю: убавь хоть на малую долю Молнию! Чтобы карать, хватит остатка ее. 55 Был умерен твой гнев: ты оставил мне жизнь, сохранил мне Все гражданина права, имени я не лишен, Не перешло достоянье к другим, и слово указа [298] Не позволяет мою участь изгнанием звать. Этих страшился я кар, полагая, что все заслужил я, 60 Но оказался твой гнев легче проступков моих. Ты удалиться велел, к припонтийским направиться пашням, Мчащейся в ссылку кормой скифскую резать волну. Этот приказ и привел меня в край, безотрадный для взгляда, Где под морозной звездой берег Евксинский лежит. 65 Мучит меня здесь больше всего не всегдашняя стужа, Не обожженный седым холодом степи простор, Даже не то, что латынь устам дикарей незнакома И что над греческим верх выговор гетов берет, — Но что плотным кольцом меня окружают сраженья, 70 Что и за тесной стеной трудно спастись от врагов. Есть перемирья порой — не бывает надежного мира: То нападают на нас, то нападенья мы ждем. Только отсюда бы прочь — пусть хотя бы в Занклейском проливе Воды Харибды [299] меня к водам стигийским умчат, 75 Пусть хоть на Этне в огне я буду сгорать терпеливо, Пусть хоть левкадский бог [300] в море потопит меня. Кары прошу — но другой! Я страдать и дальше согласен, Но безопаснее край мне для страданья назначь!

294

Укор жене и мольба к Августу. Двухчастная элегия: обращение к жене (1—44 — тоска, невзгоды, надежда) и обращение к Августу (45—78 — похвала, благодарность, жалоба, просьба). Попытки некоторых филологов расчленить эту элегию на две поддержки не получили.

295

сын Пеанта — Филоктет, за нарушение божьей воли ужаленный змеей и брошенный спутниками.

296

О Телефе см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100.

297

…вознестись к звездам… — такой апофеоз предсказывал Овидий Августу еще в заключительной части «Метаморфоз».

298

слово указа — не «изгнание», а «ссылка» (см. с. 197).

299

…воды Харибды… — античные мифографы считали, что Харибда находилась в Мессинском (Занклейском) проливе.

300

левкадский бог — Аполлон; о древнем левкадском обряде ежегодных человеческих жертвоприношений (в историческое время — уже фиктивных) Овидий упоминал еще в «Фастах» (V, 630).

3. [301]

Нынче — тот день, когда (если в днях я со счета не сбился) Правят поэты, о Вакх, твой ежегодный обряд: В праздничных свежих венках из душистых цветов осушают Чаши с напитком твоим и величают тебя. 5 Помню, случалось и мне, покуда судьба позволяла, Гостем, угодным тебе, с ними бывать на пирах. Ну а теперь берега, где сармат соседствует с гетом, Держат меня вдалеке под киносурской звездой [302] . Жизнь, которую я проводил без забот и без тягот, 10 Зная лишь сладостный труд в хоре сестер Пиэрид, Ныне средь гетских мечей влачу на далекой чужбине, Вынесши много невзгод на море и на земле. Случай сгубил ли меня иль богов разгневанных воля, Иль при рожденье ко мне Парка сурова была, 15 Должен ты был все равно своей божественной силой Помощь поэту подать, чтущему свято твой плющ, Или же что изрекут над судьбою властные сестры, То недоступно уже воле богов остальных? Сам по заслугам ты был вознесен к твердыням эфира, [303] 20 Но и тебе этот путь стоил немалых трудов. В городе ты не остался родном [304] , но в край заснеженный К марсолюбивым проник гетам, к стримонским струям, Через Персиду прошел, через Ганг широкотекущий, Вплоть до рек, что поят смуглый индийцев народ. 25 Дважды такое тебе, рожденному дважды [305] , судили Парки, которые нам нить роковую прядут. Вот и меня, коль не грех себя уподобить бессмертным, Жребий железный гнетет и отягчает мне жизнь. Пал я не легче, чем тот полководец хвастливый, который 30 Был Громовержца огнем сброшен с фиванской стены. Ты, услыхав, что певец повержен молнией быстрой, Мог бы его пожалеть, вспомнив Семелы судьбу, Мог бы сказать, оглядев вкруг твоей святыни поэтов: «Что-то меж наших жрецов недостает одного». 35 Добрый Либер, спаси — и пусть лоза отягчает Вязы, пусть будет гроздь пьяного сока полна, Пусть под немолчный удар тимпана вслед за тобою Вместе с вакханками мчит резвый сатиров народ, Пусть тяжелей придавит земля останки Ликурга [306] , 40 Пусть и за гробом Пенфей кару несет поделом, Пусть мерцает вовек и все затмевает созвездья В небе горящий венец [307] критской супруги твоей. К нам, прекрасный, сойди, облегчи невзгоды и беды, Вспомни о том, что всегда был я в числе твоих слуг! 45 Связаны все божества меж собою общеньем. Попробуй Волей своей изменить Цезаря волю, о Вакх! Также и вы, о трудов сотоварищи наших, поэты, Благочестиво подняв чаши, молитесь за нас! Пусть из вас хоть один, назвавши имя Назона, 50 Слезы смешает с вином, кубок поставит на стол, Ваши ряды оглядит, о ссыльном вспомнит и скажет: «Где он, тот, без кого хор наш неполон, — Назон?» Сделайте так, коль от вас заслужил я любви добротою, Если мой суд не бывал вашим в обиду стихам, 55 Если, должную дань воздавая творениям древних, Я не ниже ценил Музу новейших времен. Пусть, если можно, всегда среди вас мое имя пребудет, И да поможет вам всем песни создать Аполлон!

301

Взывание к Вакху. Написано к ежегодному празднику «Либералий» в честь Либера-Вакха, справлявшемуся 17 марта (12 г. н. э.). Вакх считался покровителем поэзии, поэтому римская «коллегия поэтов», религиозное объединение, восходящее к III в. до н. э., отмечала этот день жертвоприношениями и пиром. О сложной композиции этого стихотворения см. с. 218.

302

…под киносурской звездой. — Киносура («собачий хвост») — одно из названий Малой Медведицы.

303

Имеются в виду мифы о том, как Вакх странствовал по земле, обучая племена возделыванию винограда: началом его пути была Фракия, соседняя с краем Овидиева изгнания (Стримон — река во Фракии), а концом — Индия.

304

В городе ты не остался родном… — т. е. в Фивах.

305

дважды рожденный — обычный эпитет Вакха: впервые он явился на свет недоношенным из чрева Семелы, по неразумию своему испепеленной молнией Юпитера, и затем Юпитер донашивал его в своем бедре. Полководец хвастливый — Капаней; ср. «Скорбные элегии», IV, 3, 63—66.

306

Фракийский царь Ликург и фиванский Пенфей — противники Вакха в его странствиях, наказанные им (ср. «Метаморфозы», III).

307

в небе горящий венец — Северная Корона, дар Вакха Ариадне (ср. «Наука любви», I, 525—564).

4. [308]

Я, Назона письмо, с берегов явилось Евксинских, Как устало я плыть, как я устало идти! Мне он, плача, сказал: «Тебе дозволено видеть Рим; о, насколько твоя доля счастливей моей!» 5 С плачем меня он писал, а когда запечатывал, перстень С камнем резным не к устам — к мокрым щекам подносил. Кто захочет спросить о причине тоски, тот, наверно, Солнце попросит себе в солнечный день показать, Тот не увидит листвы в дубовом лесу, не заметит 10 Мягкой травы на лугу, в полном потоке — воды, Тот удивится, о чем Приам над Гектором плачет, Стонет о чем Филоктет, раненный жалом змеи. Дай-то бог, чтоб Назон не оплакивал больше причину Скорби своей, чтоб его переменился удел! 15 Сносит он между тем невзгоды с должным терпеньем, С силой не рвется с узды, как необъезженный конь, И уповает, что гнев божества бесконечным не будет, Ибо вину за собой знает, не умысел злой. Он вспоминает о том, каково милосердие бога, — 20 Ведь милосердье свое бог и на нем показал: Если имущество он сохранил, гражданином остался, Если он жив до сих пор — все это бога дары. Ну а в сердце его, если мне хоть немного ты веришь, Ты живешь, из друзей самый ему дорогой. 25 Он Эгидом тебя и спутником странствий Ореста, [309] Менетиадом зовет и Евриалом своим, И по отчизне своей, по всему, что утратил с отчизной, Хоть и немало утрат, друг твой тоскует не так, Как по тебе, по твоем лице и взоре, который 30 Слаще меда ему в сотах аттических пчел. [310] Часто он и сейчас злосчастные дни вспоминает, Жалуясь горько, что смерть раньше тех дней не пришла: Все, заразиться боясь бедой внезапной, бежали, В дом под ударом никто даже войти не хотел, 35 Ты же, он помнит, при нем средь немногих верных остался, Если немногими звать можно двоих иль троих. Он, хоть и был оглушен, не утратил чувств и заметил, Что о несчастье его с ним ты скорбишь наравне. Он вспоминает всегда твой взгляд, слова и стенанья, 40 Слезы, которые ты лил у него на груди: Так и его ты утешить сумел, и нашел облегченье Сам (в утешениях ты так же нуждался, как он). Друг твой за это тебе обещает и память, и верность, Будет ли видеть свет, будет ли в землю зарыт. 45 Жизнью твоей, как своей, он с тех пор постоянно клянется, Ибо твоя для него стала дороже своей. Чувствует он благодарность сполна за все, что ты сделал, Так что не пашут твои берег песчаный быки. Только о ссыльном всегда ты заботься! Он сам не попросит, 50 Зная тебя хорошо, — я же могу попросить.

308

К другу: рассказ письма о писавшем. Изысканное олицетворение, позволяющее поэту говорить о себе в третьем лице.

309

Те же классические примеры дружбы, что и в «Скорбных элегиях», I, 5 и 9, но в более косвенных перифрастических выражениях: Эгид (сын Эгея) — это Тесей, друг Пирифоя; Менетиад (сын Менетия) — Патрокл; спутник Ореста — Пилад.

310

…слаще меда ему в сотах аттических пчел. — Упоминание об аттическом меде позволило некоторым исследователям предположить, что адресат послания — это Аттик, которому посвящено «Письмо с Понта», II, 4.

5. [311]

День рожденья моей госпожи привычного дара Требует — так приступи к жертве священной, рука! Может быть, так проводил когда-то и отпрыск Лаэрта [312] День рожденья жены где-то у края земли. 5 Все наши беды забыв, пусть во благо язык мой вещает, Хоть разучился, боюсь, молвить благие слова. Плащ надену, какой лишь раз в году надеваю, Пусть его белизна с долей моей не в ладу. Надо зеленый алтарь сложить из свежего дерна, 10 Тихо горящий огонь пусть опояшет цветы. Ладан подай мне, слуга, чтобы стало пламя пышнее, И возлияний вино пусть на огне зашипит. Славный рождения день, хоть я от нее и далеко, Светлым сюда приходи, будь непохожим на мой! 15 Если моей госпоже суждена была горькая рана, Пусть злоключений моих хватит с нее навсегда. Пусть корабль, выше сил настрадавшийся в качках жестоких, Ныне свой путь остальной морем спокойным пройдет. Пусть веселится она на дом свой, на дочь, на отчизну — 20 Хватит того, что один радостей этих лишен. Если любимый муж принес ей только несчастье, Пусть у нее в остальном будет безоблачна жизнь. Жить продолжай и люби — поневоле издали — мужа, И да бегут чередой долгие годы твои, 25 Я бы к твоим прибавил свои, но боюсь, что при этом Участь твою заразит, словно недугом, мой рок. В жизни неверно ничто. Кто мог бы подумать, что ныне Этот священный обряд буду меж гетов творить? Но посмотри, как дымок, которым ладан курится, 30 Вдаль, к италийским краям, вправо отсюда летит [313] . Чувство, стало быть, есть в облачках, огнем порожденных, — Мчатся недаром они от берегов твоих, Понт. Так же недаром, когда всенародно жертвы приносят Братьям [314] , друг друга в бою братской сразившим рукой, 35 Сам с собой во вражде, как будто по их завещанью, Черный на две струи делится дым над огнем. Помню, я раньше считал невозможным подобное диво, Баттов казался внук лживым свидетелем мне; Ныне я верю всему: я вижу, как от Медведиц 40 Ты, разумный дымок, правишь к Авзонии путь. Вот он, сияющий день! Когда б не настал он когда-то, Я бы в горе моем праздника век не видал. Доблесть в тот день родилась — героинь достойная доблесть: Той, чей Эетион, той, чей Икарий отец. [315] 45 Честность явилась с тобой, благонравье, стыдливость и верность, Только радость одна не родилась в этот день. Вместо нее — и заботы, и труд, и удел, недостойный Нравов таких, и тоска вдовья при муже живом. Так, но доблесть души, закаленная опытом бедствий, 50 Случай снискать хвалу видит в несчастье любом. Если бы храбрый Улисс не столько страдал, Пенелопа [316] , Женское счастье познав, славною стать не могла б. Если бы муж с победой вошел в Эхионову крепость, Вряд ли Евадну могли даже на родине знать. 55 И почему лишь одну из рожденных Пелием славят? Только у этой одной был несчастливцем супруг. Если бы первым другой ступил на берег троянский, Про Лаодамию что повествовать бы могли? Так же — но лучше бы так! — и твоя не узналась бы верность, 60 Если бы парус мой мчал ветер попутный всегда. Вечные боги! И ты, чье место меж ними, о Цезарь, — Но лишь когда превзойдешь старца пилосского [317] век, — Не за себя я молю; винюсь, пострадал я за дело — Сжальтесь над горем ее, нет за невинной вины.

311

Похвала жене в день ее рождения. Эта похвала жене как бы уравновешивает укор ей, высказанный в «Скорбных элегиях», V, 2. Поэт изображает себя совершающим служение «гению рождения» (см. прим. к «Скорбным элегиям», III, 13): обряд (1—12), молитва (13—26), благое знамение (27—40) и т. д.

312

отпрыск Лаэрта — Улисс, празднующий день рождения Пенелопы.

313

…вправо отсюда летит. — Овидий представляет себя стоящим лицом к югу, по латинскому обычаю, при жертвоприношениях.

314

братья-враги — Этеокл и Полиник; о том, как не хотел смешиваться дым их погребальных костров, писал, по-видимому, Каллимах (Баттов внук); ср. «Ибис», 35—36.

315

Эетион — отец Андромахи, Икарий — отец Пенелопы.

316

Примеры женской верности, прославленной в несчастьях: Пенелопа, десять лет ждавшая Одиссея. Евадна, бросившаяся на костер Капанея, павшего под Фивами (Эхионова крепость, по имени спутника и зятя Кадма, основателя Фив), Алкестида, дочь Пелия, принявшая смерть за своего мужа Адмета, и Лаодамия, вызвавшая из аида душу Протесилая, первого грека, павшего под Троей, и потом умершая вслед за ним.

317

пилосский старец — Нестор, проживший три поколения. Августу в 12 г. н. э. было 74 года.

6. [318]

Значит, и ты, кто раньше моей был в мире надеждой, Кто мне убежищем был, пристанью был среди бурь, Значит, от прежних забот о друге и ты отступился, Сбросить и ты поспешил долга и верности груз? 5 Ношей тяжелой я стал, признаю, — так не надобно было Брать ее с тем, чтобы с плеч в трудное время свалить. Как же ты, Палинур [319] , среди волн корабль покидаешь? Стой! Пусть верность твоя будет искусству равна. Вспомни: в жестоких боях легкомыслием Автомедонта, 10 Вожжи бросавшего вдруг, был ли обманут Ахилл? Взявшись лечить, уж не мог Подалирий оставить больного И, посулив, не подать помощь искусством своим. Лучше в дом не пустить, чем выгнать из дому гостя; Пусть принявший меня будет алтарь нерушим. 15 Взял ты сперва меня одного под охрану — и должен Верность отныне хранить мне и решеньям своим, Если я вновь не успел провиниться и новым проступком, Сам не знаю каким, веру твою обмануть. Пусть с этих губ, уставших дышать сарматским морозом, 20 Вздох последний слетит в час, вожделенный давно, Прежде чем сердце твое от обиды заставлю я сжаться, Чем по своей вине стану недорог тебе. Нет, жестокость судьбы не настолько меня притесняет, Чтобы от долгих невзгод я повредился в уме; 25 Ну, а представь, что сошел я с ума: так не часто ль Пилада Сын Агамемнона [320] мог словом обидеть дурным? Мог и ударить его — и это похоже на правду, — Но оставался Пилад с другом, чтоб долг выполнять. Общее только одно у счастливых и у несчастных: 30 То, что и тем и другим люди хотят угодить. Путь уступают слепцу и тому, кто внушает почтенье Тогой с пурпурной каймой, свитой, пучками лозы. [321] Ты не жалеешь меня — так над участью сжалься моею: Право же, больше ничей в ней не поместится гнев. 35 Самую малость возьми от невзгод моих, самую малость — То, что мне ставишь в вину, будет ничтожно пред ней. Сколько стеблей камыша украшает рвы на болотах, Сколько на Гибле [322] цветов, сколько там пчел по цветам, Сколько по узким ходам в подземные житницы сносят 40 Зерен впрок муравьи, рыща за ними везде, — Столько несчастий меня обступает тесной толпою: Верь мне, что в жалобах я все и назвать не смогу. Если же кто-то сочтет, что мало их — пусть подливает Воду в пучину морей, на берег сыплет песок. 45 Так что обиду сдержи, самолюбие нынче не в пору, Лодку мою, я прошу, не покидай среди волн.

318

Укор другу. Еще одно стихотворение, перекликающееся со «Скорбными элегиями», V, 2. Начало проиллюстрировано примерами из мифологии, конец — примерами из мира природы.

319

Образы помощников при героях: Палинур — кормчий Энея, Автомедонт — возница Ахилла, Подалирий — врач в греческом войске под Троей.

320

сын Агамемнона — безумствующий Орест.

321

тога с пурпурной каймой, свита, пучки лозы (фаски) в руках ликторов — знаки достоинства высших римских должностных лиц.

322

Гибла — гора и город в Сицилии, знаменитые своим медом.

7. [323]

Перед тобою письмо, из мест пришедшее дальних, Области, где широко в море вливается Истр. Если приятно живешь и при этом в добром здоровье, Значит, и в жизни моей все-таки радости есть. 5 Если же ты про меня, как обычно, спросишь, мой милый, — Так догадаешься сам, если я даже смолчу. Я несчастлив, вот весь и отчет о моих злоключеньях. То же случится с любым, вызвавшим Цезаря гнев. Что за народ проживает в краю Томитанском, какие 10 Нравы людские кругом, верно, захочешь узнать. Хоть в населенье страны перемешаны греки и геты, Незамиренные все ж геты приметней в быту. Много сарматского здесь и гетского люда увидишь — Знай по просторам степным скачут туда и сюда. 15 Нет среди них никого, кто с собой не имел бы колчана, Лука и стрел с острием, смоченным ядом змеи. Голос свиреп, угрюмо лицо — настоящие Марсы [324] ! Ни бороды, ни волос не подстригает рука. Долго ли рану нанесть? Постоянно их нож наготове — 20 Сбоку привесив, ножи каждый тут носит дикарь. Вот где поэт твой живет, об утехах любви позабывший, Вот что он видит, мой друг, вот что он слышит, увы! Пусть обитает он здесь, но хоть не до смертного часа, Пусть не витает и тень в этих проклятых местах! 25 Пишешь, мой друг, что у вас исполняют при полных театрах Пляски под песни мои [325] и аплодируют им. Я, как известно тебе, никогда не писал для театра, К рукоплесканьям толпы Муза моя не рвалась. Все же отрадно, что там позабыть об изгнаннике вовсе 30 Что-то мешает и с уст имя слетает мое. Вспомню, сколько мне бед принесли злополучные песни, — Их и самих Пиэрид я проклинаю порой; Лишь прокляну — и пойму, что жить без них я не в силах, И за стрелою бегу, красной от крови моей. 35 Так от эвбейских пучин пострадавшие только что греки Смело решаются плыть по кафарейским волнам [326] . Не для похвал я пишу, трудясь по ночам, не для долгой Славы — полезней теперь имя негромкое мне. Дух укрепляю трудом, от своих отвлекаюсь страданий 40 И треволненья свои в слово пытаюсь облечь. Что же мне делать еще одинокому в этой пустыне? Что же еще среди мук мне облегчение даст? Как посмотрю я вокруг — унылая местность, навряд ли В мире найдется еще столь же безрадостный край. 45 А на людей погляжу — людьми назовешь их едва ли. Злобны все как один, зверствуют хуже волков. Им не страшен закон, справедливость попрало насилье, И правосудье легло молча под воинский меч. В стужу им мало тепла от просторных штанин [327] и овчины, 50 Страшные лица у них волосом сплошь заросли. Лишь кое-кто сохранил остатки греческой речи, Но одичал ее звук в варварских гетских устах. Ни человека здесь нет, кто бы мог передать по-латыни Наипростейшую мысль в наипростейших словах. 55 Сам я, римский поэт, нередко — простите, о Музы! — [328] Употреблять принужден здешний сарматский язык. Совестно, все ж признаюсь: по причине долгой отвычки Слов латинских порой сам отыскать не могу. Верно, и в книжке моей оборотов немало порочных, 60 Но отвечает за них не человек, а страна. Но, чтобы я, говоря, Авзонии речь не утратил, Чтобы для звуков родных не онемел мой язык, Сам с собой говорю, из забвенья слова извлекаю, Вновь повторяю и вновь этот зловещий урок. 65 Так я влачу свою жизнь, развлекаю унылую душу, Так отрешаю себя от созерцания бед. В песнях стараюсь найти забвение бедствий, и если Этого труд мой достиг, то и довольно с меня.

323

О жизни среди гетов. Адресат неизвестен. Элегия построена как ответ на обычные вопросы переписки: как живешь, что делаешь? Необычна для позднего Овидия композиция с чередованием частей, посвященных двум темам: «варвары (1—24) — поэзия (25—40) — варвары (41—54) — поэзия (55—68)» — в первых двух частях обе темы резко контрастируют, в последних трагически сливаются.

324

Марсы — ср. «Скорбные элегии», V, 3, 22 о «марсолюбивых гетах».

325

Пляски под песни мои… — пантомимы, по-видимому, на темы «Героид» — ср. «Скорбные элегии», II, 519 и прим.

326

кафарейские волны — см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 79—86.

327

…просторных штанин… — штаны не входили в обычную одежду греков и римлян (хитон и гиматий, туника и тога) и считались одеждой восточных и северных варваров; ср. «Скорбные элегии», IV, 6, 47 и др.

328

Развитие темы, намеченной в «Скорбных элегиях», III, 14 и параллельно разработанной в «Письмах с Понта», IV, 13.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11-17

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Скорбные элегии. Письма с понта

Овидий Публий Назон

Шрифт: