Скорбные элегии. Письма с понта, Овидий Публий Назон

Скорбные элегии. Письма с понта

Овидий Публий Назон

Шрифт:

5. Котте Максиму [379]

Если память жива о том, что мы были друзьями, Максима просит Назон это письмо прочитать. В этих строках не ищи примет моего дарованья, Делая вид, будто ты бедствий не знаешь моих. 5 Праздность лишает сил, истощает ленивое тело, В толще стоячей воды быстро заводится гниль. Навык стихи сочинять мне был присущ, не скрываю, Но от бездействия он дряхлым и немощным стал. Верь мне, Максим, пишу то, что видишь сейчас пред собою, 10 Руку заставив писать только усильем ума. Но для чего мне терять мои оскудевшие силы — Муза — зови не зови — к гетам тупым не идет. Сам ты видишь, стихи с большим трудом мне даются: Гладкости столько же в них, сколько в судьбе у меня. 15 Стоит мне их перечесть — самому становится стыдно, Требует собственный суд многие строчки стереть. Но исправлять не могу: этот труд тяжелей, чем писанье, Силы мои уж не те, чтобы его одолеть. Впору ли будет теперь мне браться за жесткий напильник 20 Или на суд вызывать каждое слово в строке? Разве изменишь судьбу? Ведь с Гебром Ликс не сольется, [380] Альпы не прорастут темной Афонской листвой. Душу нужно щадить, если в ней открытая рана; Не запрягают вола, если он шею натер. 25 Думаешь, верю, что мне есть ради чего постараться, Верю, что этот посев жатву сторицей отдаст? Нет, ни один мой труд до сих пор не служил мне на пользу. Не был бы он мне во вред — вот чего надо желать! Так для чего я пишу? Ни мне, ни тебе непонятно, 30 Вместе с тобою ищу смысла в посланье моем. «Что ни поэт — то безумец», — твердит народ не напрасно. Разве я сам не служу лучшим примером тому? Всходам моим на корню столько раз погибать приходилось — Я, не жалея сил, сею в бесплодный песок. 35 Видно, охота сильна предаваться привычным занятьям, Тем, в чем искусна рука, время свое заполнять. Даст гладиатор зарок никогда не вступать в поединок — Но устремляется в бой, старые раны забыв. Спасшийся чудом гребец клянется, что с морем расстался, — 40 Глядь, его лодка плывет там, где он прежде тонул. Так постоянен и я в пристрастии к делу пустому И, не желая того, прежним богиням служу. Что мне делать? Нельзя предаваться медлительной лени: Праздность нашим умам тленом и смертью грозит. 45 Мне не по вкусу всю ночь проводить в безудержном пьянстве И не возьму ни за что в руки игральную кость. Если я сну отдам, сколько нужно для отдыха телу, Чем я заполнить смогу долгое время без сна? Предков обычай забыть, стрелять из сарматского лука 50 И научиться тому, в чем здесь искусен любой? Но недостаток сил не дает мне и этим развлечься: Дух мой бодрей и сильней, чем ослабевшая плоть. Сам рассуди, чем себя мне занять? Ведь дело полезней Дел бесполезных моих вряд ли ты мне назовешь. 55 Но, предаваясь им, я несчастья свои забываю — Даже такой урожай стоит затраты труда. Славы ищете вы; все вниманье вы отдали Музам, Чтобы хвалу знатоков вашим твореньям снискать. Мне же довольно того, что само собой написалось, 60 Нет причин у меня для кропотливых трудов. Что за выгода мне оттачивать стих со стараньем? Разве приходится ждать, чтоб похвалил его гет? Смело могу сказать, не боясь показаться хвастливым: Здесь, где волнуется Истр, я даровитее всех. 65 Там, где мне выпало жить, я довольствуюсь тем, что поэтом Мне оставаться дано в непросвещенной толпе. Славе моей для чего домогаться далекого Рима? Римом да будет моим край, где теперь я живу. Здешних подмостков моей опечаленной музе довольно — 70 Это угодно богам, этого я заслужил. Я надеждой не льщусь, что книги мои одолеют Путь, который не прост даже могучим ветрам. Звезды иные у нас; небеса не такие, как в Риме, — Смотрит Медведица здесь на неотесанный люд. 75 Верится мне с трудом, что эти земли и воды Сможет в пути одолеть плод упражнений моих. Если стихи прочтет, паче чаянья, Рим и похвалит, Ясно, что эта хвала выгоды не принесет. Были б на пользу тебе одобрение в жаркой Сиене [381] 80 Или хвала с берегов теплых индийских морей? Или — выше того — пусть далекие в небе Плеяды Станут тебя восхвалять — много ль хвала эта даст? Знаю, до вас не дойдут стихов посредственных строчки, Слава покинула Рим вслед за увенчанным ей. 85 Вместе со славой и я погиб для вас безвозвратно. Знаю: когда я умру, слова не скажете вы.

379

Оправдание стихотворства. Тема послания перекликается со «Скорбными элегиями» IV, 1 и V, 12.

380

Гебр — река во Фракии (знакомая Овидию по пути в ссылку), Ликс — река неизвестная (в некоторых рукописях вместо нее назван Нил); может быть, это Лик (ныне Лех) в Южной Германии? Тогда сопоставление Лика и Гебра вполне параллельно сопоставлению предгерманских Альпов и фракийской горы Афона.

381

Сиена (ныне Асуан) — египетский город у первого нильского порога, самая южная точка империи.

6. Грецину [382]

Грусть завладела ль тобой, когда ты впервые услышал, Издалека возвратясь, весть о несчастье моем? Хоть ты об этом, Грецин, молчишь и боишься открыться, Ты не грустить не мог, если я знаю тебя. 5 Не было в нраве твоем никогда равнодушья и злости: Всем занятьям твоим противоречат они. От благородных искусств, о которых ты лишь и печешься, Грубость бежит из души, мягкость вступает в права. Нет никого, кто с тобой мог бы в страсти к искусствам сравниться, 10 Хоть и несешь ты свой долг, службы военной ярмо. Знай: едва увидал я, очнувшись, что стало со мною (У потрясенного ум долго в бездействии был), Волю судьбы усмотрел и в том, что тебя не хватало, — Ты бы на помощь пришел, ты защитил бы меня. 15 Не было рядом тебя, и я был лишен утешенья, Большей части души, мужества был я лишен. Ныне ты можешь помочь мне одним-единственным делом: Слово участья послав, сердце мое оживить, Сердце, которое лучше — коль верить нелживому другу, — 20 Может быть, глупым назвать, но не преступным никак. Вряд ли смогу написать о причине провинности вкратце, Да и не след: страшит рану касанье руки. Что бы я ни свершил, что бы ни было, лучше вопросом Не докучай: не тревожь, пусть заживает она. 25 Было свершенное мной ошибкой, а не злодеяньем — Тот, кто ошибся, ужель перед богами злодей? Вот почему уповать, Грецин, на смягчение кары Я перестать не могу и лишь надеждой живу. Здесь, в этом скверном краю, на земле, божествам ненавистной, 30 Брошенной ими, одна эта богиня царит И заставляет жить рудокопа в тяжких оковах С верой, что вечно для ног грузом железу не быть, И заставляет того, чей корабль разбился, чье зренье Суши не видит нигде, в море без устали плыть. 35 Ловкие руки врача, и те иногда отступают, А для надежды конца нет и на смертном одре. Узник в темнице глухой на спасенье надеждою льстится; Тот, кто распят на кресте, богу приносит обет. Многим, обвившим уже веревочной петлею шею, 40 Эта богиня идти страшным путем не дала. Я бесконечную скорбь пресечь острием попытался, Но удержала она мягкой рукою клинок, «Что замышляешь? — сказала, — дай волю слезам, а не крови: Им удавалось не раз гнев государя смягчить». 45 И потому, хоть я по заслугам ее недостоин, Буду надеяться впредь на доброту божества. Так моли же, Грецин, чтобы стал он ко мне милосерден, Слово свое прибавь к долгим моленьям моим. Знай, что в гетских песках я буду лежать погребенный, 50 Если ты мне обещать помощь не можешь свою. Нет, скорей голубям станет башни венец нежеланен, Логово — волку, нырку — воды и травы — скоту, Чем пожелает Грецин отказаться от старого друга: Даже моей судьбе этого не изменить.

382

О надежде. Стихотворение, по-видимому, написано в первый год ссылки.

7. Мессалину [383]

Вместо речей письмена, которые ныне читаешь, Мчали к тебе, Мессалин, с гетского брега привет. Ясно ли, кто их послал? Иль, если не названо имя, Ты не поймешь, что Назон это письмо написал? 5 Разве, кроме меня, у тебя на окраинах мира Есть друзья — коль могу зваться я другом твоим? Боги да уберегут всех, кому ты дорог и близок, И не дадут увидать варваров здешних вблизи! Хватит того, что я между льдами и стрелами скифов 10 Жить обречен (коли жизнь есть умирания род), Что и войною грозит мне земля и стужею — небо, Гетская ярость — копьем, градом — ненастье зимы, Что прозябать мне в стране, и плодов и гроздей лишенной, Где не найти уголка, чтобы спастись от врага. 15 Пусть невредимо живет твоих почитателей свита — В ней, как и в римской толпе, был ведь когда-то и я. Горе мне, если от слов подобных ты оскорбишься, Если объявишь, что я не был в друзьях у тебя. Будь это правдой — простить и тогда ты обманщика должен: 20 Славе твоей повредит вряд ли мое хвастовство. Кто, с кем Цезарь знаком, не считал себя Цезаря другом? Я утверждать берусь: ты моим Цезарем был. Я не вторгаюсь туда, куда не положено: хватит, Если признаешь, что твой атрий [384] меня принимал. 25 Пусть и не было больше, но все же в толпе, что желает Доброго утра тебе, меньше на голос один. Вспомни: от дружбы со мной не отрекся твой славный родитель — Песен хвалитель моих, светоч и двигатель их, — Слезы лил я по нем, последнюю дань отдавая, 30 Песню сложил, что была долго у всех на устах. Сам признай — ведь твой брат [385] , с кем не меньшей ты связан любовью, Чем Танталида сыны и Тиндарея сыны, [386] Не утверждал, что ему я ни спутником не был, ни другом — Сам признай, коль во вред это не будет ему. 35 Если во вред, то пускай и в этом лжецом я предстану — Я предпочту, чтоб ваш дом был бы закрыт для меня. Впрочем, зачем его запирать? Уберечь от ошибок Он, сколь бы ни был могущ, всех не способен друзей. Сколь я о праве мечтаю вину опровергнуть открыто, 40 Столь очевидно для всех: злоумышлять я не мог. Ведь не будь ничего, что достойно прощенья, в проступке, Только в изгнанье сослать — кара была бы мала. Ясно увидел он сам, всеблагой, всепровидящий Цезарь, Что провинность мою глупостью можно назвать. 45 Сколь позволяли вина и виновный, столь милостив был он, Добрый, умерил удар молнии грозной своей. Жизнь он мне сохранил, состоянье, надежду вернуться, Коли смягчат его гнев ваши мольбы обо мне. Было тяжелым паденье. Так надо ль дивиться, что раны 50 Столь глубоки у того, кто от Юпитера пал? Хоть и тщился Ахилл сдержать беспредельную силу, Все ж Пелионским копьем насмерть врагов поражал. Раз уж меня пощадил приговор карающей длани, Незачем двери твоей лгать, что не знает меня. 55 Да, признаюсь, она мной не чтилась бывало, как должно, Хоть и, наверное, был жребий мой в том виноват. Дому другому [387] ведь я не служил с таким постоянством — С вашими Ларами был — там или здесь — я всегда. Брата любишь ты так, что пусть не тебя почитал я, 60 Все ж на тебя как друг брата имею права. Принято делать добро в благодарность за чью-то услугу — Но не пристало ль тебе делать добро наперед? Если позволишь, совет тебе дам я: моли у бессмертных Дар — чтобы больше давать, чем воздавать за труды. 65 Ты ведь таков и есть — я помню, как часто давал ты Повод, чтоб сами за то мы воздавали тебе. Так что, прошу, Мессалин — кем угодно прими меня снова, Дай мне не быть чужаком в доме знакомом твоем! Если не плачешь над тем, что Назон по заслугам страдает, 70 Плачь хоть над тем, что Назон все это сам заслужил!

383

Напоминание о дружбе. Стихотворение с плавным развертыванием основной укоряющей мысли: «не откажись признать меня — я ведь был среди твоих друзей — твои отец и брат признавали меня — признать меня не опасно» и т. д.

384

атрий — главная комната римского дома, где хозяин принимал утренние поздравления друзей и клиентов.

385

твой брат — Котта Максим.

386

Танталида сыны — Агамемнон и Менелай, Тиндарея сыны — Кастор и Поллукс.

387

Дому другому… — дому Котты Максима.

8. Северу [388]

Слово привета Назон, любезный тебе, посылает — Слово прими, о Север, лучший, любимейший друг! Спрашивать, как я живу, не тщись: расскажу — так заплачешь; Будет достаточно знать главное в бедах моих. 5 Мира не зная, живу, постоянно ношу я оружье: Гетские стрелы и лук вечно войною грозят, Сколько ссыльных ни есть, я один — и ссыльный, и воин: Тихо живется другим — но не завидую им. Чтобы к писаньям моим снисходительней быть, ты запомни: 10 То, что читаешь, поэт в полном оружье писал. Город старый вблизи берегов двуименного Истра [389] Грозной стеной защищен и положеньем своим. Каспий Эгис [390] , коль верить рассказам, тот город построил И, по преданию, дал детищу имя свое. 15 Гетов свирепых орда, истребив нежданно одрисов, Приступом город взяла, против царя ополчась. Помня о роде своем, чью мощь он доблестью множит, Тотчас владыка [391] пришел с войском несметным своим, Не отступился, пока бесстрашное племя злодеев 20 Наголову не разбил в кровопролитном бою. Дай тебе боги, о царь отважнейший нашего века, Скипетр державный в руке славной всегда предержать! Пусть, как ты заслужил, — чего пожелать тебе больше? — Цезарь и Марсов Рим хвалят деянья твои! 25 Мыслями в Рим не пора ль мне вернуться? Друг мой любимый, Видишь: здесь, ко всему, лютые войны терплю. Здесь, где я вас лишен, заброшен в стигийские земли, С неба Плеяда вела осень четырежды к нам. Хоть и поверишь с трудом, что по римскому благополучью 30 Может Назон тосковать — все же тоскую по нем. Ум мой то вас вспомянет, мои дорогие собратья, То привидится мне с дочерью вместе жена. Снова из дома иду по дорогам прекрасного града; Зрячему духу опять все увидать невтерпеж. 35 К рынкам и храмам идет, во мрамор одетым театрам, К портикам с ровной землей, где не споткнется нога, К травам на зелень садов глядящего Марсова поля, К струям каналов, к прудам, к водам источника Дев [392] . Раз уж я, бедный, лишен всех отрад великого Града, 40 Хоть бы потешить мой взор полем зеленым любым! Нет, не тоскует совсем мой ум по утраченным пашням, Взгляд веселящим полям на пелигнийской земле [393] , Ни по садам на холмах, откуда сосны взирают Сверху на Клодиев путь и на Фламиниев путь. [394] 45 О, для кого те сады я растил, поливал их водою Сам — не стыжусь рассказать, — чтоб от засушья спасти? Коль не засохли, дадут и плоды, что моею рукою Взращены, но рукой сорваны будут другой. Если б, изгнаннику, мне даровали за все, что утратил, 50 Малую радость взамен: почвы возделать клочок! Сам бы я пас, коли мне разрешили б, о посох опершись, Льнущих к отвесным скалам коз и спокойных овец; Сам бы, чтоб сбросить груз разъедающих душу страданий, Вел под кривым ярмом пашущих землю быков; 55 Я научился б словам, что гетской скотине понятны, И понукал бы волов окриком, принятым здесь; Сам бы на плуг налегал, направляя податливый лемех, И во взрыхленную новь сеял бы сам семена; Сам бы я всходы полол, не помедливши, длинной мотыгой, 60 Сам бы я воду носил жаждущим влаги садам. Только где все это взять, коль меж мной и врагом промежуток Равен глухой стене и запертым воротам? Знаю: с рожденья тебе — и этому рад я без меры — Руки богинь судьбы крепкие нити прядут. 65 Марсово поле тебя зазывает и тень колоннады, Форум зовет, где тебя видит нечасто толпа, Умбрия манит, а коль по Альбанским холмам заскучаешь — Аппиев путь задрожит под колесницей твоей. [395] Там ты мечтаешь — как знать? — о том, чтобы гнев справедливый 70 Цезарь умерил, чтоб мне дом твой прибежищем стал. О, слишком многого хочешь, мой друг, — будь умерен в желаньях, Наших надежд паруса лучше, пожалуй, убрать! Коли мне жить разрешат ближе к Риму в краю, не платящем Подать войне, от меня многие беды уйдут.

388

Тоска о мирной жизни. Написано в конце 12 г. (ст. 28), после пограничной войны с гетами за Эгис (ныне Тульча). Четыре части с перекрестным чередованием тем: о войне среди гетов (1—24), о Риме, где жил поэт (25—38), о мирной жизни среди гетов (39—62), о Риме, где живет адресат (63—74).

389

двуименного Истра — см. прим. к «Скорбным элегиям» II, 189.

390

Каспии — древнее племя на западном берегу Каспийского моря; Эгис — лицо легендарное.

391

владыка — Котис, царь одрисов, адресат «Писем с Понта» II, 9.

392

источник Дев — см. прим. к «Скорбным элегиям» III, 12, 22.

393

пелигнийская земля — область Сульмона с родовыми поместьями Овидиев.

394

Клодиева и Фламиниева дороги из Рима в Северную Италию разветвлялись на окраине Рима у современного Монте-Пинчо, где находился сад Овидия.

395

Аппиева дорога из Рима в Южную Италию, древнейшая и известнейшая из римских дорог, проходила мимо Альбанских холмов, где было много вилл римской знати.

9. Котте Максиму [396]

Чуть дошло до меня о кончине Цельса посланье, Тотчас же стало оно влажным от пеней моих. Страшно такое сказать, невозможным такое казалось: Строки письма твоего я против воли читал. 5 Не было горше вестей, что ушам доводилось услышать В долгом изгнанье моем — и да не будет вовек! Образ его предо мной — живой, как если бы смерти Не было: тем, кто почил, жизнь продлевает любовь. В памяти часто встает, как шутить он умел и смеяться, 10 Часто встает, как в делах важных шутить не любил. Но неотступней других предстают предо мною мгновенья — Много б я дал, чтоб на них жизнь моя оборвалась! — Те мгновенья, когда на дом мой обрушилась буря И на голову мне рухнул поверженный кров. 15 Он оставался со мной, когда я был многими брошен, Максим, он прочь не ушел в свите Фортуны слепой. В горестный час он рыдал — я помню все — не иначе, Как если б в скорбном огне прах его брата пылал, И, обнимая меня, утешал осужденного долго, 20 Горькие слезы свои, плача, с моими мешал. О, сколько раз он, как страж ненавистный мучительной жизни, Сдерживал руки мои, муку им не дал прервать, О, сколько раз говорил: «Божества умеряема ярость, Надо надежд не терять, верить в прощенье — и жить!» 25 Но только чаще всего повторял он: «Подумай, какую Службу сослужит тебе Максим в несчастье твоем. Максим старанье приложит, любою ценою добьется, Чтобы властителя гнев не бесконечно был тверд; Силу свою укрепит, опираясь на брата, и средство 30 Будет любое пытать, участь смягчая твою». Эти слова во мне отвращение к жизни гасили — Максим, черед за тобой, чтоб им пустыми не быть. Клятвы хотел он принесть, что меня навестит на чужбине, Если ему разрешишь ты этот путь совершить, 35 Ибо он чтил твой дом с неменьшим усердьем и рвеньем, Чем почитаешь ты сам правящих миром богов. Верь мне: хоть многих друзей ты достоин иметь от рожденья, Не был он сколько-нибудь хуже любого из них, Если только не власть, не богатство, не предков заслуги, 40 А благородство и ум лучшими делают нас. Значит, по праву ему мои причитаются слезы — Цельсу, который их лил перед изгнаньем моим, Значит, по праву стихи о его достоинствах редких, Чтобы в грядущих веках, Цельс, твоя слава жила. 45 Вот что могу я послать тебе из равнин этих дальних, Это ведь все, что своим здесь я могу называть. Мне в похоронной толпе не идти, не умащивать тело, От погребальных пламён даль отделяет меня. Тот, кто рядом с тобой, кого почитал ты как бога, — 50 Максим исполнил все, что причиталось тебе. Мертвого он проводил, и обряд погребенья с почетом, Скорбный, свершил, и твое тело бальзамом натер, С мазями, плача, смешал обильные слезы печали, И родною землей, плача, засыпал твой прах. 55 Тот, кто умершим друзьям усердно и ревностно служит, Может считать и меня другом умершим своим.

396

На смерть Цельса. Цельс, о смерти которого сообщал Овидию Максим, ближе неизвестен; может быть, он тождествен с Цельсом Альбинованом, поэтом из свиты Тиберия, адресатом одного из посланий Горация (I, 8).

10. Флакку [397]

Флакк, изгнанник Назон тебе желает здоровья [398] , Если мы вправе желать то, чего нам не дано. Горечью долгих тягот вконец сокрушенному телу Сильным, как прежде, стать изнеможенье не даст. 5 Боль не изводит меня, лихорадки удушье не мучит, Мерным, привычным путем влага по жилам течет. Только противна еда, и накрытый стол ненавистен: Пищу завидев едва, вздоха сдержать не могу. Нет ничего из того, что нам на потребу взрастили 10 Воздух, земля и вода, что бы прельстило меня. Нектар, напиток богов, и амброзию, пищу всевышних, Дай мне хоть Геба сама щедрой рукою своей — Вкуса божественных яств не понять онемевшему нёбу, Тяжести не избыть долгой в желудке моем. 15 Я б не решился, хоть все это правда, признаться другому, Дабы кто-то не счел беды мои баловством. Верно, мне только и дел в моем положенье блестящем, Что баловству и игре время свое посвящать! Вот бы такого хлебнуть баловства тому, кто боится, 20 Что повелителя гнев вдруг да смягчится ко мне. То, что служит едой вконец истощенному телу — Сон — не желает мое хилое тело кормить; Я не смыкаю глаз — и печаль моя глаз не смыкает: Повод — из многих один: место, в котором живу. 25 Вот почему едва ли меня ты узнал бы при встрече И непременно б спросил, где мой румянец былой. Дряблым стало мое давно одряхлевшее тело, Кожа, румянца лишась, свежего воска бледней. Этот ущерб нанесли не чрезмерно обильные вина: 30 Знаешь ты сам, что всегда воду я только и пил. Не на пирах я увял: если б даже я был до них падок, Здесь, среди гетов нельзя ход этой прихоти дать. Силы мои унесли не Венеры зловредной забавы: Нету привычки у ней к ложу печали сходить. 35 Море и местность виной, но ущерб наиболее сильный Болью души причинен, не покидавшей меня. Если бы ты и твой брат [399] , твоя ровня, ее не смягчали, Я бы снести не мог груза печали моей. Вы — не скалистый брег для моей изничтоженной лодки, 40 Все равнодушны ко мне — вы мне на помощь пришли. Помощи вашей и впредь я молю, ибо буду нуждаться В ней, пока гнев на меня Цезарь божественный длит. Пусть этот гнев не умрет, но умерится, хоть и заслужен, — О повороте таком ваших молите богов!

397

О своем нездоровье. Очередная разработка темы, начатой в «Скорбных элегиях» III, 3: болезнь и отношение к ней врагов и друзей поэта.

398

…желает здоровья… — см. прим. к «Скорбным элегиям» III, 3, 83.

399

твой брат — Грецин, брат Флакка, — адресат «Писем с Понта» I, 6 и др.

Книга II

(13 г. н. э.)

1. Германику Цезарю [400]

В край, куда лишь с трудом доносятся южные ветры, Ныне молва донеслась: Цезарь справляет триумф. Скифия мне никогда не казалась отрадной землею — Все же немного милей стала и Скифия мне. 5 В туче досадных забот голубое забрезжилось небо — И благодарную речь я обращаю к судьбе. Цезарь меня пожелал лишить всех радостей жизни — Эту, однако, отнять радость не в силах и он. Даже и боги хотят, чтобы люди их чтили весельем, — 10 В праздник велят нам они мысли от грусти отвлечь. Пусть безумно признанье, но я не могу не признаться: Будь на веселье запрет, я бы попрал и запрет. Сколько ни сеет Юпитер дождей на полезные злаки, А меж посевов, упрям, тянется к солнцу сорняк. 15 Я — бесполезный сорняк, но и я животворную чую Влагу и пользуюсь ей, воле его вопреки. Радости Цезаря нам, как свои: в душе мы их делим; Чуждого нам ничего в доме у Цезаря нет. Благодаренье тебе, о молва: от окраины гетской 20 Вижу я шественный блеск, вижу я праздничный чин. Благодаренье тебе: я узнал, сколь много народов В римские стены стеклось для лицезренья вождя. Рим, в просторных стенах уж объявший, казалось, все земли, Еле место нашел, чтобы гостей приютить. 25 Ты рассказала, молва, что южный облачный ветер Вот уже многие дни сеял дождями на Рим, Но уступил, по воле небес, перед солнечным светом, Чтоб небосвод просветлел, как просветлела душа. Ты рассказала о том, как раздал победитель награды 30 И похвалу произнес тем, кто достоин наград. Прежде чем тело облечь в одежды, достойные славы, Он на святых очагах сладкий возжег фимиам, Благочестивую дань тебе принося, Справедливость [401] , Коей незыблемый храм в сердце воздвигнут отца. 35 Ты рассказала, молва, что куда бы он путь ни направил, Плеск раздавался толпы, камни краснели от роз. Из серебра перед ним литые несли изваянья Взятых им городов и побежденных врагов, Изображения рек, и гор, и лесов, где гремели 40 Битвы, и груды щитов, дротиков, копий, мечей; Золотом солнце горит на золоте этой добычи, И от него по всему форуму — блеск золотой. Столько он вел мятежных вождей в оковах на шее, Что представлялось, идет вся их несчетная рать. 45 Большею частью они получили и жизнь и прощенье — Даже виновник войны, главный меж главных, Батон [402] . Так неужели я сам оставлю мечту о пощаде, Глядя, как божество милует даже врагов? В шествии этом твою знаменуя, Германик, победу, 50 Павшие перед тобой целые шли города; Их от тебя не сумели спасти ни мечи осажденных, Ни неприступность их мест, ни необорность их стен. Да ниспошлют тебе долгую жизнь благосклонные боги — Все остальное ты сам в доблести явишь своей. 55 Сбудется слово мое: не праздны вещанья поэтов — Мне, молящему, бог доброе знаменье дал. Скоро ликующий Рим приветит тебя на священном Всходе Тарпейской скалы [403] , в блеске венчанных побед. Радостен будет отец, любуясь на почести сына, 60 Видя наследье свое, в зрелый пошедшее рост. Помни же эти мои слова пророка-поэта, Юноша, лучший из всех в бранных и мирных делах. Сам я, быть может, сложу стихи и об этом триумфе, Ежели выживу я в бедственной доле моей, 65 Ежели кровью моей не упьются скифские стрелы, Ежели голову мне гетский не срубит клинок. Если же я доживу до лавров твоих невредимо — Сам согласишься, что я — дважды правдивый [404] пророк.

400

Триумф Германика. 23 октября 12 г. Тиберий отпраздновал триумф по случаю покорения Далматии и Паннонии, назначенный еще в 9 г., но отложенный из-за германской войны (см. прим. к «Скорбным элегиям», IV, 2); в триумфе участвовал и Германик, воевавший вместе с Тиберием. Этот триумф и описывает по воображению Овидий. Адресат послания — не Тиберий, а Германик, которому Овидий предсказывает, что вскоре он будет справлять и собственный триумф (это, действительно, случилось, но лишь в 18 г., после смерти Овидия).

401

О храме Справедливости ср. ниже, «Письма с Понта», III, 6, 23—26.

402

Батон — вождь паннонского восстания, сосланный потом в заточение в Равенну.

403

Тарпейская скала — на Капитолии, куда поднимался триумфатор в храм Юпитера Капитолийского.

404

дважды правдивый — предсказавший и триумф, и свою хвалу.

2. Мессалину [405]

Тот, кто в вашем дому всегда был почтительным гостем, Тот, кто ныне живет в ссылке, где плещет Евксин, Я, Овидий Назон, из гетской земли непокорной Шлю Мессалину привет — вместо прямого, в письме. 5 Ах, как боюсь я, что ты, прочитав мое бедное имя И посуровев лицом, дальше не станешь читать! Но дочитай: ведь стихи не сосланы вместе с поэтом, Рим, закрытый для нас, нашим писаньям открыт. Я ведь совсем не хотел, громоздя Пелионы на Оссы [406] , 10 Ясных небесных светил дерзкой коснуться рукой. Я не пытался идти по безумным стопам Энкелада И подниматься войной на всемогущих богов. Я не хотел подражать Тидееву буйному сыну, Не угрожал божествам медным ударом копья. 15 Я виноват, тяжело виноват, но вины моей бремя Губит только меня, не задевая других. Можно меня называть неразумным, а можно и робким — Но остальные слова вряд ли ко мне подойдут. Я понимаю, что ты, увидев, что Цезарь разгневан, 20 Был к моим жалким мольбам по справедливости глух. Верность твоя такова великому Юлову роду, Что, обижая его, я обижаю тебя. Но, и оружие взяв, и ударами мне угрожая, Все не заставишь меня чувствовать страх пред тобой. 25 Эллина Ахеменида спасли, проезжая, троянцы, [407] И пелионским копьем спасся мисиец Телеф. Даже бывало и так, что ограбивший храм святотатец В этом же храме искал помощи у алтаря. Скажут: это опасно. Не спорю: это опасно, 30 Но от опасных путей нам никуда не уйти. Пусть безопасности ищет другой. Безопасна лишь бедность: Там, где некуда пасть, страха падения нет. Кто утопает в волнах, тот руки свои простирает К острым прибрежным камням, ранить себя не боясь. 35 Ястреба птица страшась, летит на трепещущих крыльях И в человечьих руках ищет желанный приют. Лань, убегая от хищных собак, в последнем испуге Мчится к людскому двору, под обитаемый кров. Будь же приютом моим, пожалей мои горькие слезы, 40 Не затворяй пред мольбой эту суровую дверь. Новым римским богам передай послание наше, Чтимым не меньше самих капитолийских богов. Будь заступником мне, поддержи мою малую просьбу, Хоть нелегко поддержать просьбу, что писана мной. 45 Чувствуя хладный недуг, уже приготовившись к смерти, Если я буду спасен — буду спасен лишь тобой. Милость твоя подкрепит мои усталые силы, Милость, которой исток — Цезарь, наш бог и твой друг. Тут-то и должен блеснуть твой наследственный дар красноречья — 50 Всем подзащитным твоим сила знакома его. В брате твоем и в тебе живет красноречье Мессалы, В вас обретает оно истых его сыновей. Я обращаюсь к тебе не с тем, чтоб молить о защите — Это без пользы тому, кто уж признался в вине, — 55 Я об одном лишь прошу: реши, оправдать ли проступок Напоминаньем причин или о них промолчать? Рана моя такова, что ежели нет ей целенья, То безопасней всего вовсе не трогать ее. Больше ни слова! нельзя доверить перу остальное: 60 Лучше я сам соберу в урну останки мои. Цезарь мне жизнь даровал; чтобы дар этот был мне на благо, Ты за меня перед ним вот как замолви слова. Если спокойно лицо и черты его властные ясны Те, что движеньем одним движут и город и мир, — 65 То умоли его: пусть не останусь я гетам в добычу, Пусть для скорби моей мягче отыщется край. Благоприятное время сейчас для просьбы подобной — Благополучен он сам, благополучен и Рим. Мирно супруга [408] его блюдет высочайшее ложе, 70 Сын раздвигает вдали римских владений предел, Зрел у Германика дух и в самые юные годы, Брат его в силе своей славит свой доблестный род; Сколько невесток еще и сколько внучатых племянниц И правнучатых сынов в доме державном цветет! 75 Сколько племен пеонийских пред ним преклонились в триумфе, [409] Сколько в далматских горах стало покорных племен! Вся иллирийская рать признала себя побежденной, Порабощенным челом к римским припавши стопам. Цезарь, обвивши виски листвою Фебовой девы, [410] 80 Ясным сияет лицом над колесницей своей. Следом шагают за ним, меж тобой выступая и братом, Двое его сыновей, славной достойных семьи, Схожие с теми двумя [411] , которых божественный Юлий Видит, взглянув с высоты на прилегающий храм. 85 Цезарю с домом его уступишь ты первую радость (Ты не один, Мессалин: все уступают ему!) — Но остальное — ни в чем, никому! Меж тобою и всеми Будет согласно вестись соревнованье в любви. О, как радостен день, когда заслуженным лавром, 90 Следуя воле людской, Цезарь венчает чело! О, как счастливы те, кто волен смотреть на триумфы И богоравных вождей видеть божественный лик! Этого мне не дано: вместо Цезаря вижу я гета, Землю, где вечная брань, море, где вечный мороз. 95 Если, однако, ты слышишь меня и внемлешь мой голос — Будь милосерд: помоги край мой сменить на иной. Это — завет отца твоего, столь чтимого мною: Верю, что помнит меня красноречивая тень! Этого просит и брат, хотя и боится, наверно, 100 Что, заступясь за меня, можешь себе повредить. Этого просит весь дом — и ты ведь не можешь отречься, Что приходилось и мне в доме являться твоем, И дарованье мое, пошедшее мне не на пользу, Часто ты сам одобрял — кроме «Науки» моей. 105 Да ведь и вся моя жизнь, не считая последней ошибки, Право, была такова, что не срамила тебя. Пусть же в роду у тебя незыблемы будут святыни, Боги и Цезари пусть благоволят над тобой, Ты же моли прогневленного мной милосердного бога, 110 Чтобы исторг он меня из-под Евксинских небес. Просьба моя нелегка, но на трудности крепнет и доблесть, И благодарность растет в меру растущих заслуг. И ведь услышит тебя не злодей Антифат [412] лестригонский И не киклоп Полифем в Этне пещерной своей, — 115 Нет — это добрый отец, заранее склонный к прощенью, Предпочитающий гром, а не разящий огонь, Сам горюющий горько, решаясь на горькую кару, Словно себя он казнит, а не казнимого им: Лишь оттого, что провинность моя превзошла его кротость, 120 Гнев принужденный его в полную силу вскипел. Я, от родимой земли отделенный и морем и сушей, Сам припасть не могу к чтимым стопам божества — Будь же моим жрецом, вознеси к нему эти моленья, К этим моим словам в меру добавь и своих. 125 Только уверься сперва, что удобное выбрано время: Я, потеряв свой челнок, всякого моря боюсь.

405

Просьба о заступничестве — попытка добиться амнистии по случаю празднования Тибериева триумфа. Мессалин, участвовавший в триумфе (ст. 80) и впоследствии отличившийся как «льстец» Тиберия, мог здесь быть удобным заступником. Описание праздничного Рима занимает середину послания (61—88), просьба к Мессалину — начало (1—60 — с преуменьшением своей вины) и конец (89—126 — с преувеличением своей вины); начальная часть украшена примерами из мифологии, природы и людской жизни.

406

Примеры богоборства: гиганты (среди них Энкелад), громоздившие горы Пелион на Оссу, чтобы добраться до неба, и герой Диомед (Тидеев сын), под Троей нанесший раны Венере и Марсу.

407

Примеры милости к врагу: спутники Энея, спасшие брошенного Ахеменида, спутника Улисса («Энеида», III; «Метаморфозы», XIV), и Ахилл, исцеливший Телефа (см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 1, 100).

408

Перечисляются члены семьи Августа: супруга его Ливия, приемный сын Тиберий, усыновленный Тиберием Германик и брат его Друз Младший; невестки и внучатые племянницы — мать Германика Антония Младшая, жена Германика Агриппина, жена Друза Ливилла; правнучатые сыны — маленькие дети Германика Нерон, Друз и Гай (будущий Калигула).

409

Сколько племен пеонийских… сколько в далматских горах… Вся иллирийская рать… — Иллирия, или Далматия, примыкающая к ней с севера придунайская Паннония, а с юга Пеония (совр. югославская Македония) — область восстания, подавленного Тиберием.

410

Цезарь — Тиберий в триумфальном венке из лавра, в который была превращена Фебова дева — Дафна («Метаморфозы», I).

411

…с теми двумя… — Германик и Друз сравниваются с Кастором и Поллуксом, храм которых на римском форуме стоял рядом с базиликой Юлия Цезаря.

412

Примеры людоедской жестокости из «Одиссеи»: Антифат, которого мифографы локализуют в Сардинии, и Полифем, живший в Сицилии.

3. Котте Максиму [413]

Максим, имя твое сияет не меньше, чем доблесть, И дарованье твое знатности рода под стать. Я тебя почитал до последнего дня моей жизни (Ибо разве не смерть — здешняя доля моя?). 5 Ты не покинул меня и в беде — а такая услуга Даже между друзей редкостью стала в наш век. Стыдно даже сказать, но правду молчаньем не скроешь: Нынче в обычай вошло дружбу по пользе ценить. «Выгода — прежде, а честь — потом», — толпа рассуждает; 10 Счастье, сменяясь бедой, дружбу сменяет враждой. Трудно найти одного из тысячи, кто бы признался, Что добродетель сама служит наградой себе. [414] Добрая слава — и та без приплаты людей не волнует: Стыдно честными быть, ежели нечего взять. 15 Все, что прибыльно, — мило: отнимешь надежду на прибыль — Разом поймешь: никому дружба твоя не нужна. Нужен только доход — тут никто ничего не упустит, Каждый считает свое, жадные пальцы загнув. Дружба, которая прежде божественным чтилась почетом, 20 Нынче пошла с торгов, словно продажная тварь. Вот потому-то и кажется мне восхищенья достойно, Что не коснулся тебя этот всеобщий порок. Обыкновенно бывает любим лишь тот, кто удачлив, — А прогреми только гром — все от беды наутек. 25 Так вот и я: немало имел я друзей, помогавших В дни, как попутный мои ветер вздувал паруса; А как сгустились дожди и вздыбились волны под ветром, Я оказался один в море на зыбком челне. Все притворились друзья, что даже со мной не знакомы, 30 Только два или три друга остались при мне. Ты был первым из них: не товарищем был, а ведущим, Ты не брал с них пример, а подавал им пример. Ты, понимая, что я виноват лишь единым проступком, Делал то, что велят честность и дружеский долг. 35 Ты полагал, что сама по себе добродетель желанна, Даже если при ней внешних не видится благ. Ты недостойным считал покинуть в несчастии друга, Ты в злополучье моем дружбы меня не лишил. Кто утопал, тому ты рукой поддержал подбородок, 40 Чтобы прозрачной волной не захлестнулось лицо. Вспомни, как Эакид [415] посмертно почествовал друга, — А у меня ли не жизнь хуже, чем бранная смерть? За Пирифоем Тесей сошел к ахеронскому брегу — Разве я дальше, чем он, от преисподней реки? 45 Был фокейский Пилад безумному в помощь Оресту — Меньше ль безумен я сам, сделав, что сделано мной? Будь же таким, как всегда: сравняйся со славными славой, А оступившемуся доброю помощью стань. Если ты точно таков, каким тебя знал я и знаю, 50 Если твердость души все такова, как была, Встанешь и выстоишь ты против натиска бурной Фортуны, И не сломить ей тебя, сколько она ни бушуй. Чем она бьется сильней, тем сильнее твое противленье: Так и губит судьба и выручает меня. 55 Милый юный мой друг, я тебя хорошо понимаю: Стыдно вослед колесу легкой богини бежать. Духом ты тверд, и правишь ты сам рулем и ветрилом, Хоть и расшатан корабль и не на тех парусах. Так расшатан корабль, что кажется, ждет его гибель: 60 Только силой твоей держится он на плаву. Был твой праведный гнев поначалу не менее грозен, Нежели вызванный мной в том, кого я оскорбил, — Ибо ты сам говорил, скрепляя слова свои клятвой: Вышнего Цезаря боль — это ведь боль и твоя. 65 Но, говорят, когда ты узнал о причинах несчастья, Сам о поступке моем горько посетовал ты. Тут-то и стало твое письмо для меня ободреньем — Знаком, что может простить даже обиженный бог. Так смягчила тебя моя давняя, верная дружба, 70 Ибо она началась раньше, чем был ты рожден, Ибо не стал ты мне другом, а был ты мне другом с рожденья — Я ведь тебя целовал и в колыбельные дни. Смолоду был я привержен к достойному вашему дому, И оттого на тебе — бремя приязни моей. 75 Сам отец твой, краса латинской витийственной речи, Знатный родом своим, знатный и словом своим, Первый меня побудил доверить молве мои песни — Так дарованье мое в нем обрело вожака. Брата спроси твоего — и он не сумеет припомнить, 80 Как и с чего началась преданность наша ему. Ты мне, однако, всех ближе, и, что бы со мной ни случалось, Дружба твоя мне была вечным источником сил. Нас с тобою вдвоем видел остров Эталия-Ильва [416] В час расставанья, когда слезы текли по щекам. 85 Ты меня спрашивал, точно ли прав принесший известье О злополучье моем, злою твердимом молвой. Я колебался в ответ, меж двух обретаясь сомнений, В явном страхе не знал, «да» отвечать или «нет». И, как растаявший снег под дыханием влажного Австра, 90 Капля за каплей текли слезы по скорбной щеке. В памяти это храня и видя: простивши причину, Можно и следственный грех тоже забвенью предать, Ты благосклонно глядишь на старого друга в несчастье И заживляешь мои раны заботой своей. 95 Если мне будет дано излить пред богами желанья, Я за услуги твои тысячу раз помолюсь; Если же будет дано твоим лишь молениям вторить, Вспомню за Цезарем вслед я твою добрую мать, Ибо я знаю: всегда, бросая на жертвенник ладан, 100 Прежде всего ты богов молишь о нем и о ней.

413

Об истинной дружбе. Редкий для понтийских стихов случай похвалы, не сопровождаемый просьбой о заступничестве.

414

…добродетель сама служит наградой себе. — Общее положение всех известнейших философских школ.

415

Те же примеры дружбы, что и в «Скорбных элегиях», I, 9, 27—34: Патрокл (друг Эакид — Ахилл, друг Патрокла). О Пирифое и Пиладе см. прим. к «Скорбным элегиям», I, 5.

416

Эталия — греческое, Ильва — латинское название острова Эльбы.

4. Аттику [417]

Это посланье к тебе с побережий холодного Истра Ты благосклонно прими, Аттик, мой ведомый друг. Все ли по-прежнему ты не забыл обо мне, злополучном, Или устала любовь и отошла от забот? 5 Нет, я не верю: не столь беспощадны небесные боги, Чтобы в тебе истребить память о дружбе моей. А у меня твой образ всегда перед умственным взором — Кажется, видят глаза милые сердцу черты. Мне никогда не забыть разумных твоих разговоров, 10 Как никогда не забыть наших веселых забав. Часто в беседах часы пролетали у нас незаметно, Часто бывало речам мало и целого дня. Новорожденная песнь доверялась надежному слуху, И подчинялась моя Муза суду твоему. 15 Слыша твою похвалу, я верил, что общую слышу, — В этом награда была зоркой заботе твоей. Если напильник друзей прикасался к неровной работе — Много шершавостей в ней стерто твоею рукой. Рядом видели нас в столице и площадь и портик, 20 Улицы видели нас, вогнутый видел театр: Ибо как в оные дни любил Эакид Несторида [418] , Так неразлучны и мы были с тобою, мой друг. Если бы даже ты пил струю отрезвляющей Леты — Верю, такая любовь в сердце осталась бы жить. 25 Раньше растянутся дни под холодною зимней звездою, Раньше июньская ночь станет декабрьской длинней, Холод придет в Вавилон и зной на понтийские льдины, Лилия запах издаст слаще, чем роза в цвету, — Нежели ты позабудешь о том, как были мы вместе: 30 Нет, не настолько черна черная доля моя. Но берегись, чтобы я надеждою не был обманут, Чтоб не случилось, что я просто доверчив и глуп, — Твердой и верной будь опорою старому другу, И да не станет тебе тягостью бремя мое.

417

Воспоминание о дружбе и Риме. Маленькое, плавно развертывающееся послание с одним мифологическим сравнением и с набором «невозможностей» в конце.

418

…любил Эакид Несторида… — т. е. Ахилл любил Антилоха, лучшего своего друга (после Патрокла); образ необычный (некоторые рукописи заменяют «Несторида» более привычным «Акторидом» — Патроклом) и, по-видимому, указывающий, что Аттик был не сверстник Овидию (как Патрокл Ахиллу), а сильно моложе его.

5. Салану [419]

В этих неравных стихах Назон посылает Салану Слово приветное: будь в добром здоровье, Салан! Верь, я и вправду хочу, чтобы стало по этому слову, Чтобы, читая меня, был ты и жив и здоров. 5 Блеск таких благородств в наш век едва ли не вымер — Как же мне о тебе вышних богов не молить? Ибо хотя никогда мы особенно не были близки, Ты, говорят, обо мне в доле моей пожалел И благосклонно читал недостойные, может быть, строки, 10 Из приевксинских земель в дальний пришедшие Рим. Ты за меня пожелал, чтобы Цезарь не гневался долго, — Цезарь рад бы и сам слышать желанье твое. Знаю, что это в тебе говорила природная кротость — Но благодарность моя из-за того не слабей. 15 Тронули сердце твое, ученый ценитель поэтов, Трудные эти края нынешней жизни моей. Впрямь едва ли найдешь по целому кругу земному Место, где меньше цветет радостный Августов мир. Все же и в этой земле меж битв сочиняю я строки, 20 Ты же читаешь, склонясь, и улыбаешься им; А одобренье твое моему оскудевшему дару Новых сил придает: льется рекою родник. Ты понимаешь, как трудно в беде вновь увериться в силах, И благодарен тебе мой ободряемый дух. 25 Долгое время стихи мои были о мелких предметах, И доставало мне сил, чтобы описывать их; Ныне, заслышав молву о справляемом славном триумфе, Дух мой дерзнул посягнуть даже на этот предмет. Смелость мою подавил и блеск и важность событий — 30 Необорим для меня был предприемлемый труд. Только одно в нем достойно хвалы — благое желанье, А остальное во прах пало, не снесши труда. Если дойдет до тебя и это мое сочиненье — Не откажи и ему в доброй опеке твоей. 35 Знаю, ты сделаешь это и сам, без особенной просьбы, И благодарность моя лишней была бы тебе — Не потому, чтобы я заслуживал доброго слова, — Просто сам ты душой чист, как нехоженый снег, Сам достойней похвал, чем те, которых ты хвалишь, 40 И красноречьем твоим славен у всех на виду. Цезарь, юношей вождь [420] , которому имя — Германик, Рад с тобою делить время ученых трудов: С давних ребяческих лет ты был ему верный товарищ, Ибо ценил он в тебе и дарованье и нрав. 45 Ты красноречьем твоим и в нем разбудил красноречье— Ты ему нужен бывал так, как огниво огню. Вот твой голос умолк, не движутся смертные губы, Скованы быстрым перстом павшей на них тишины, И поднимается он, достойнейший отпрыск Иула [421] , 50 Как заревая звезда над заревою волной. Он еще молча стоит, но лицо, но осанка, но платье Предвосхищают уже звук изощренных речей. А как расступится тишь и раздастся божественный голос — Верь, что так говорят боги с высоких небес, 55 И восклицай: «достойная речь державного мужа!» — Так благородства полны каждое слово и звук. Вот чьею дружбой ты горд, до небес головой досягая, Но не гнушаешься нас в нашем изгнанье хвалить. Видно, и вправду меж родственных душ есть некая близость, 60 Каждый по общим делам друга находит себе: Пахарь крестьянину верен, солдат своему полководцу, И на неверной ладье кормчему верен моряк. Ты же — служитель Камен, и нет служенья усердней, И дарованьям моим ты, одареннейший, рад. 65 Наши различны труды, но один их питает источник: Оба привыкли мы жить для благородных искусств. Тирс в руках у тебя, а лавр у меня над висками, [422] Но у обоих в сердцах жив одинаковый жар: Стопы моих стихов у речей твоих учатся силе, 70 Речи твои у стихов учатся блеску словес. Прав ты, когда говоришь, что одни нам священны знамена И что заботы у нас общий смежает рубеж. Вот потому и молю я, чтоб дружба высокого друга Честью твоею была всю твою долгую жизнь 75 И чтобы принял он в срок бразды всемирного блага, — Эту со мною мольбу делит весь римский народ.

419

С похвалою Германику. Сопроводительное стихотворение к «Письмам с Понта», II, 1 о триумфе Германика.

420

юношей вождь — официальное почетное звание «главы римского юношества», которое давалось одному из младших членов императорского дома.

421

отпрыск Иула — Энеева сына, предка рода Юлиев, к которому по усыновлению принадлежали и Август, и Тиберий, и Германик.

422

Тирс Диониса (уподобленный ораторскому жезлу?) противопоставляется лавру Аполлона, как красноречие — поэзии. Противопоставление необычное — текст в этом месте неисправен, и восстановления ненадежны.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13-17

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Скорбные элегии. Письма с понта

Овидий Публий Назон

Шрифт: