Чтение онлайн

— Как бы тебе сказать, отец, — замялся Никита. — Мы его не знаем и никогда не видели.

— Никогда не видели, — добавила Маша и умолкла, думая, стоит или нет рассказывать Никитиному отцу об Аверьяне. А вдруг он проговорится кому-нибудь?

— Ты почему, дочка, замолчала? Боишься, что я проболтаюсь? Неужели я враг своим детям? Не бойся меня. Я этих господ и царей не особенно люблю. — Он горько усмехнулся. — Вот посмотри, доченька. Знаешь, почему я шепелявый? Зубов нет. — Он раскрыл рот. — Видишь, три зуба выбили. Лет десять тому назад, еще перед уходом Никиты в рекруты, угостил меня управляющий экономии вместе с приставом. Сначала один ударил, а потом другой. Было это еще при крепостном праве, когда нас еще не освобождали. Управляющий набросился на парнишку-погонщика, а я заступился за него. Говорю, за что ты, подлец, ребенка бьешь, и прикрыл собой парнишку, да еще и кнут поднял. Не лезь, кричу, а то ударю. А на второй день немец-управляющий примчался в поле и привез с собой станового пристава и стражников с ружьями и саблями. Мы там пахали, парнишка волов водил, а я за плугом ходил. Подняли они крик и — ко мне. Немец горланит, покраснел как рак, вот-вот лопнет, набросился на меня: «Поханый мужик руки на мене поднималь». Да как ударит меня по щеке, а пристав по другой. Зубы и вылетели. Пристав ногами топает, орет: «Розог захотел, дадим сейчас!» — и приказал стражникам всыпать мне. Они бросили меня на землю, сорвали штаны и избили плетями так, что я еле поднялся. А они посмеиваются. И немец зубы скалит да подзадоривает: «Я помниль типя, мушик, получишь есчо роска!» А я думаю: доживешь и ты, изверг, до того дня, когда мы тебе отплатим. Стою, кровь течет по телу. А паренек-погонщик подошел ко мне и тихо плачет… Вот что пришлось мне пережить, невестушка. Прости, может быть, не надо было говорить об этом. Да из песни слов не выбросишь. Не бойся меня, дочка. Я тебя и дочерью, и невесткой называю. Извини. Это я из уважения к тебе. Ты пришлась нам ко двору. И я, и Харитина Максимовна, твоя свекровь, считаем тебя родной. Видим, что ты любишь нашего сына. Ой, что это я разошелся, доченька. Давай поговорим о Каракозе. Не сомневайся, никто от меня и слова не услышит. Стражники мне рот закрыли на замок. Хе-хе-хе! Поняла? Так расскажите мне о нем.

Он сидел рядом с Никитой, такой же, как и сын, дородный, широкоплечий. В его серых, пытливых глазах светились твердость и достоинство. Это (Маша заметила с первого дня) чувствовалось и в том, как он ходил, сидел, разговаривал. Этим и отличался от своих односельчан. Они с виду были какими-то подавленными, робкими. А Пархом Гамай, хотя ему уже шел семидесятый год, казался моложе своих лет, ибо всегда был веселый и добродушный. И тщательно подстриженная черная с проседью бородка не старила его. Одет он бедно, но аккуратно, полотняная домотканая рубаха и такие же штаны были чистенькими и старательно залатанными. И вообще Пархом Панькович был весь собранный, подтянутый. «Вот в кого пошел Никита!» — думала Маша.

— Папаша, — почтительно обратилась Маша к Пархому Паньковичу. — Можно вас так называть?

— Называй, дочка.

— Мы расскажем вам о Каракозове. Это Никитушка мой прозвал его Каракозом.

— Говори, дочка. А ты, Харитина, слушай. И смотри мне, чтобы ни одной кумушке ни слова, помни — это смертью пахнет.

— Ты что, Пархом, я никому.

— Смотри же! — погрозил кулаком Пархом Панькович. — А то вам, бабам, только что-нибудь на язык попадет, сразу начнете трезвонить.

— Папаша! Ну зачем вы так обижаете маму? — ласково посмотрела на свекра Маша.

— Ничего… Это для крепости. Я баб знаю. У них язык болтается, как у кошки хвост.

— О Каракозове я вам расскажу. Хорошо, Никитушка?

Он утвердительно кивнул головой.

— Видишь, Харитина, как невестка своего мужа, а нашего сына почитает. За это низко кланяюсь тебе, — склонив голову, произнес Пархом Панькович.

Маша улыбнулась, пожала плечами и посмотрела на Никиту.

— Каракозова хорошо знал мой двоюродный брат Аверьян. Он в одной казарме с Никитой был.

— А где он сейчас, твой брат? — поинтересовался Пархом Панькович.

— Не знаем. Его арестовали через несколько дней после выстрела Каракозова.

Пархом Панькович задумался, сжал голову руками.

— Значит, Аверьян вместе с тобой в полку служил? — посмотрел на сына.

— Да, отец, и койки наши рядом стояли. Каждый день с ним на муштру ходили, каждый день разговаривали.

— А тебя не трогала полиция?

— Нет.

Пархом Панькович взглянул на Машу:

— И тебя, дочка, никуда не вызывали?

— Нет, папаша. Никакого подозрения. Командир полка даже разрешил нам венчаться в полковой церкви. Там и обвенчали нас с Никитой.

— Это хорошо. Выходит, нечего бояться. Живите, дети, тихо и мирно.

— Спасибо, папаша. А я хочу учить детей. Была уже у отца Василия. Он согласен.

— А в какой школе? Ведь в нашем селе учительствует диакон.

— Отец Василий сказал мне, что диакон отказывается возиться с детьми. А я хочу учить их грамоте. Я узнала, что в нашем селе ни одна женщина не ходила в школу. И все они неграмотные.

— Да, да, — подтвердил Пархом Панькович. — У нас не принято было посылать девочек в школу. Если бы кто-нибудь и захотел отдать дочь в школу, его бы подняли на смех.

— А я хочу, чтобы девочки учились в школе.

— Доброе дело, Маша, ты задумала. Только ой как тяжело будет. Не все родители согласятся.

— Я постараюсь уговорить их. Буду ходить к ним, пока не добьюсь своего.

— Поступай как знаешь. Кто же тебя учительницей назначит?

— Духовная консистория в Полтаве назначает учителей в сельские церковноприходские школы. Придется туда поехать.

— Мы поможем тебе. Я или Никита отвезем в Полтаву. У меня там есть хороший знакомый, постоялый двор держит. Когда он едет в Екатеринослав, то у нас ночует. Его отец Абрам когда-то в Запорожанке корчму имел, вот мы с ним и подружились. А сын его теперь живет в Полтаве. Так что есть где остановиться на два-три дня. У меня лошадь и у Семена, спряжемся в одну телегу. На рассвете выедем, в Карловке переночуем, а в полдень и в Полтаву доберемся.

Маша поблагодарила свекра и задумалась. Неужели ей выпадет такое счастье делать доброе дело — нести свет знаний в село, в души детей, стать ближе к народу? Именно о сближении с народом говорили знакомые студенты, жившие в квартире их соседа…

Какое счастье, что она встретила Никиту! Увидела в нем умного и гордого человека. Он хотя и не учился в городе и не окончил гимназии, а во многом разбирается лучше, чем ленивые дворянские митрофанушки, которых родители силой заставляют учиться. А они всячески увиливают от занятий. Никита — хороший ученик! Быстро схватывает то, чему она его учит. И Маша вспомнила о своей тайной клятве, данной самой себе после того, как она прочитала о необычной судьбе Веры Павловны. Никита не знает об этой клятве, ведь она присягала перед собой, своей совестью в небольшой комнатушке на Садовой в Петербурге. И теперь может осуществиться ее замысел. Она постарается внести свою лепту в дело просвещения простого народа, принести пользу людям. Чтобы в будущем с гордостью ответить на вопрос своей совести: а что ты сделала для людей? Она будет учить детей и добиваться, чтобы учились девочки! Все они сейчас неграмотные. Не знают ни одной буквы! Это позор! Маша добьется своего, Маша победит! Дети мужиков — мальчики и девочки — будут грамотными, они будут учиться!

…Маша слушает, как весело говорит старик Гамай и как вставляют свои слова свекровь и Никита, а сама думает о нем, о муже, о своей новой жизни.

— А знаете, дети! — вдруг, подмигнув, произнес Пархом Панькович. — Новоиспеченный петербургский дворянчик уже притащился в Запорожанку.

Маша расхохоталась:

— Дворянчик! Как вы, папаша, метко его окрестили!

— А что, на этого свистуна богу молиться?

— Когда притащился? — спросила Маша.

— Вчера приехал. Будет наблюдать, как ему хоромы строят. Староста сказал сегодня в управе, что этот свистун хочет завтра с мужиками поговорить.

— Поговорить? О чем? — испуганно посмотрела на свекра Маша, почему-то подумав, не назовет ли он, не приведи господь, имя ее брата Аверьяна.

— Не знаю. Он ведь теперь большая цаца. А как же! Барин да еще и дворянин! Возможно, хочет покрасоваться. Староста предупредил, если завтра будет солнечный день, чтобы все пришли к управе.

— И вы пойдете?

— А как же. Пойдут мужики, и мне надо тащиться. Как говорят: в ряду сидишь — рядовую и пей. Громады нашей нельзя чураться.

— Ну если мы с Никитой пойдем? Можно?

— А почему же нет?

…Солнце будто подрядилось сиять весь день, с самого утра по-весеннему освещало землю яркими лучами. И все словно ожило от его ласкового тепла. Повыходили из хат старики и старухи, всю зиму гревшие свои старые кости на печи. Запорожане потянулись вереницей, как журавли, к управе. Шли, разговаривали, спрашивали друг у друга: что это новый барин задумал? Старейшие уселись на дубовых бревнах, лежавших возле управы и пожарного сарая. Женщины толпились позади, стояли молчаливыми группами, тихо перешептывались. Маша тоже пришла с Харитиной Максимовной. Не отличишь теперь бывшую петербургскую барышню от деревенских женщин: одета так, как все, — в кожушке, юбке и сапогах. И голова повязана таким же большим теплым платком, как и у других.