Чтение онлайн

Конечно, служба в Армии противоречит воровским понятиям и воровским законам, но для той войны было сделано исключение и "Воры", прошедшие Отечественную, начали именоваться "Польскими Ворами".

Тридцать пять лет безнаказанно вскрывал сейфы Митрич, заслужив уважительное прозвище Неуловимая Лапа даже среди ментов, и всякий раз оставлял в качестве своеобразной визитной карточки беличью лапку. И только единожды, вконец озверевшие менты, не будучи в состоянии собрать против Митрича достаточно улик, чтобы осудить за взломанные им сейфы, подкинули ему ствол и влепили все, что могли по соответствующей статье - три года строгого режима.

Сейчас ему было далеко за семьдесят, и он как бы "ушел на пенсию", хотя никогда не отказывался помочь в случае надобности даже по своей профессии "медвежатника". А однажды приключился и вовсе казус. К районному ментовскому начальству нагрянула городская инспекция, а единственный ключ от сейфа с бумагами, которые нужно было представить начальству, где-то затерялся. Вот и обратились за помощью к старому мастеру. Немного поломавшись для понта, он в две минуты вскрыл им сейф, и менты на радостях вручили ему бутылку французского коньяка.

Трое сыновей Митрича жили со своими семьями в Москве, а сам он предпочитал обитать на небольшой двух-этажной даче под Одинцово. Вместе с ним жила его экономка - сорокалетняя пышнотелая, но весьма шустрая Катерина, которая следила за чистотой в доме, ухаживала за Митричем, а иногда, не без удовольствия, так как тайно боготворила хозяина, исполняла и супружеские обязанности.

С Митричем Ростовского познакомил Олег Вишневецкий, которого Митрич часто называл "мой внучек" и любил действительно как родного внука. Смерть Олега Митрич переживал столь бурно, что многие думали, сопьется старик. Наверное, именно тогда и произошло сближение его с Ростовским, который как бы занял место покойного Олега. Во всяком случае, Митрич вскоре бросил свои многонедельные запои и, как ребенок, радовался, когда Ростовский появлялся у него на даче.

Постепенно сложилось так, что все самые серьезные дела бригады Ростовского стали обсуждаться у Митрича.

Обычно старик, когда ожидал ребят Ростовского, просил свою Катерину накрыть стол, но сейчас, узнав, что погибли двое пацанов из бригады Андрея, понял, что сначала наверняка состоится разговор, а потом, возможно, будет время и для поминок.

Все молча уселись за большим круглым столом на остекленной веранде. Молва об убитых разнеслась в течение часа, но никто не знал подробностей.

Несмотря на то что сам приказал Катерине погодить с бутылкой, Митрич заговорил именно об этом.

– Не знаю, как вы привыкли, но мы, если кого-то теряли, сначала поминали, а потом уж базарили, - тихо проговорил он.

– В таком случае и мы не будем нарушать традицию, - хмуро кивнул Ростовский.

– Катерина!
– крикнул хозяин дома.

Женщина, словно ожидая этого зова, уже вносила огромный поднос с бутылкой водки и хрустальными рюмками. По праву хозяина водку разлил Митрич.

Все встали.

– Помянем раба божьего Николая и раба божьего Анатолия!
– проговорил Митрич, перекрестился, затем плеснул несколько капель на пол и залпом выпил.

За ним выпили и остальные: даже Екатерина опрокинула рюмку водки, после чего неслышно выскользнула за дверь и плотно прикрыла ее за собой.

Все молча смотрели на Ростовского: многие уже знали, что именно на его долю выпала тяжелая участь опознавать убитых ребят.

– Да, я был в морге и видел, что сделали с нашими пацанами какие-то сучары падлючие!
– глядя исподлобья, начал Ростовский.
– От наших братанов остались одни головешки, нашпигованные по самое не могу автоматными пулями!

– Слава богу, хотя бы не мучились в огне!
– перекрестился Митрич, повторив то, что сказал в морге Ростовский: - Есть какие-нибудь мысли, кто виновен в их смерти?

– Они вместе со Щербатым занимались подонками, которые обманом отобрали квартиру у стариков, - объяснил Ростовский.

– Это у тех, что двух сыновей и дочь потеряли? Помню, ты мне, Андрюша, рассказывал...
– кивнул Митрич.
– А ты что скажешь, Щербатый?

– А мне и сказать-то нечего!
– Щербатый пожал плечами.
– Я звонил им - не отвечают, сами тоже не звонят... Мы ж договорились дежурить у дома по восемь часов: восемь - дежурит один, двое - отдыхают, потом - следующий и так далее... Почему их обоих не оказалось дома - ума не приложу! Я же только сейчас и узнал об их страшной гибели.

– А может быть, они вышли на эту сволоту, и те гады их засекли, столкнулись и порешили?
– предположил Митрич.

– Вряд ли... Мы договаривались, если кто-то из нас засечет хотя бы на одного, кто появится в квартире Лукошниковых, тот сразу должен сообщить свободным от наблюдения, в данном случае мне или Коле-Ватнику, а потом и Ростовскому...

– Почему ты уверен, что все оборвалось именно на дежурстве Толяна? спросил Ростовский.

– Позавчера, в вечер заступил Толик, в ночь должен был заступить Коля-Ватник, а я с утра. Вечером я звонил домой Коле-Ватнику, поболтали о том о сем...
– Всегда веселый Щербатый помрачнел от воспоминаний.
– Долго болтали: минут сорок, потом попрощались до утра. А где-то около одиннадцати я позвонил на мобильный в машину Толику, чтобы скрасить его дежурство, но он не ответил, опять позвонил домой Старшому - тоже молчок... Я подумал, что он, видно, раньше поехал сменить Толика, и тогда я пошел спать, чтобы быть бодрым к своей смене... На следующий день Коля-Ватник не позвонил, а на мои звонки никто не ответил... Но я уже об этом говорил...
– было заметно, что Щербатый очень сильно переживает.

– При таком раскладе, коли был уговор сообщать другим, если засекли кого, мне кажется, что их гибель вряд ли связана с этими гнусными тварями, подытожил Ростовский.
– Нужно пробить по другим бригадам: может быть, там кто-то что-то знает или слышал что... Да и ментов можно покрутить... Короче, кто свободен от важных дел или может отложить дела на потом, должен подключиться к поискам виновников их смерти! За кровь пацанов они ответят кровью!
– Ростовский поднялся со стула.
– Давайте поклянемся не оставлять этого дела до тех пор, пока хоть одна гнида, выпустившая пулю в наших пацанов, продолжает топтать эту землю!

Все сидящие за столом тоже поднялись и, молча выслушав Ростовского, хором сказали:

– Клянемся!

Друг за другом каждый, ритуально прикоснувшись к своему верхнему зубу ногтем большого пальца, стискивал пальцы в кулак, подходил к Ростовскому и касался кулаком его кулака. Затем снова все хором возгласили:

– Клянемся!

Несмотря на кажущуюся театральность сцены, во всем этом было что-то настоящее, истинное. Тем более что ни-кто перед этим, естественно, не репетировал: все получилось спонтанно, само собой. Это-то и придавало особую значимость происходящему.

Именно в такие моменты, перед ликом смерти или большой беды, говорят, забываются все мелочные обиды и всех воедино сплачивает одна общая беда.

Так же молча все переглянулись и остановили взгляды на Митриче, словно поручая ему самое важное слово, как Старшему. Глаза у старика, как ни странно, стали влажными.

– Извините, сынки, расчувствовался я что-то, - с комом в горле произнес он.

Более шестидесяти лет никто не видел у Митрича слез. Да и сам он видел их у себя в последний раз пятьдесят шесть лет назад, когда, едва не отчаявшись в плену у фашистов, поклялся, что сбежит от них.