Чтение онлайн

***

Главный художник "Моссовета" Александр Васильев характеризовался Раневской так: "Человек с уксусным голосом".

***

О коллегах-артистах: - У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.

***

– У него голос - будто в цинковое ведро ссыт.

***

Об одном режиссере: - Он умрет от расширения фантазии.
– Пипи в трамвае - все, что он сделал в искусстве.

***

Раневская о проходящей даме: "Такая задница называется "жопа-игрунья". А о другой: "С такой жопой надо сидеть дома!"

***

Обсуждая только что умершую подругу-актрису: - Хотелось бы мне иметь ее ноги - у нее были прелестные ноги! Жалко теперь пропадут...

***

Однажды Раневская участвовала в заседании приемной комиссии в театральном институте. Час, два, три... Последней абитуриентке, в качестве дополнительного вопроса, достается задание: - Девушка, изобразите нам что-нибудь очень эротическое, с крутым обломом в конце... Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон: - А... аа... ааа... Аа-а-а-пчхи!!!

***

Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит: - Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит.
– Почему ты так решила?
– Он же сказал тебе: "Спасибо, красотка!"

***

Встречаются Раневская и Марлен Дитрих.
– Скажите, спрашивает Раневская, - вот почему вы все такие худенькие да стройненькие, а мы - большие и толстые?
– Просто диета у нас особенная: утром - кекс, вечером - секс.
– Ну, а если не помогает?
– Тогда мучное исключить.

***

– Критекессы - амазонки в климаксе.

***

– Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой.

***

– Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как пуговицами.

***

Режиссера Варпаховского предупреждали: будьте бдительны. Будьте настороже. Она скажет вам, что родилась в недрах МХАТа.
– Очень хорошо, я и сам так считаю.
– Да, но после этого добавит, что вас бы не взяли во МХАТ даже гардеробщиком.
– С какой стати?
– Этого не знает никто. Она все может сказать.
– Я тоже кое-что могу.
– Не делайте ей замечаний.
– Как, вообще?!
– Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке.
– И все?
– Все. Впрочем, этого тоже не говорите.
– Но так же нельзя работать!
– Будьте бдительны. Варпаховский начал издалека. Причем в буквальном смысле: на некотором расстоянии от театра. Репетиции происходили наедине с Раневской, на одной из скамеек Сретенского бульвара. Ей это показалось забавным: заодно и воздухом можно дышать.
– Фаина Георгиевна, произносите текст таким образом, чтобы на вас не оборачивались.
– Это ваше режиссерское кредо?
– Да, пока оно таково.
– Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило с вашей стороны иметь такое приятное кредо. Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит жопа, ой, простите, я хотела сказать спинной хрэбэт, но теперь я чувствую себя как институтка после экзамена... Посмотрите, собака! Псина моя бедная! Ее, наверно, бросили! Иди ко мне, иди... погладьте ее немедленно. Иначе я не смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят. Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера? Потому что меня никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить. Погладьте еще, пожалуйста... Когда перебрались в театр и отвлекаться стало не на что, Раневская взяла свое. Она репетировала только с теми актерами, с которыми хотела. Ее собирался бить один из артистов, которому она сделала грубое замечание насчет несвоевременного выхода, - реплику Раневская действительно подала очень тихо.
– А вы говорите громче, тогда я услышу, - сказал бедняга, и без того уязвленный эпизодической ролью санитара, которую вынужден был исполнять.
– Что?! Кто это?! Я впервые вижу вас в театре. Это рабочий сцены? Я не работаю с любителями! Скажите, чтобы меня немедленно заменили. Ее, конечно, никто не собирался менять. Это она отменяла мизансцены, переставляла отдельные фразы, куски текста и даже мебель на сцене и за кулисами. Внезапно ее раздражил огромный диван, на котором в перерыве отдыхали актеры, и она приказала его уничтожить. Узнавший об этом Михаил Погоржельский пришел в ярость и выговорил Раневской многое из того, что думал по этому и другим поводам. Обескураженная открытым и справедливым напором, Раневская промолчала и через несколько минут перестала вдруг слышать реплики, подаваемые Погоржельским по ходу репетиции. Постоянными придирками она довела до слез Ию Саввину. Потом звонила с извинениями, которые потрясали величественной откровенностью: "Я так одинока, все друзья мои умерли, вся моя жизнь - работа... Я вдруг позавидовала вам. Позавидовала той легкости, с какой вы работаете, и на мгновение возненавидела вас. А я работаю трудно, меня преследует страх перед сценой, будущей публикой, даже перед партнерами. Я не капризничаю, девочка, я боюсь. Это не от гордыни. Не провала, не неуспеха я боюсь, а как вам объяснить?- это ведь моя жизнь, и как страшно неправильно распорядиться ею". Терпели все. Терпели всё. Потому что видели, что могло получиться из этого хаоса, сора, скандала и склок. Как и ожидалось, то и дело возникала мхатовская тематика.
– Вы очень торопитесь, - говорила она Варпаховскому, - у вас, наверно, много работы на стороне, как теперь принято выражаться. Вы халтурщик, а я мхатовка, могу репетировать с утра до ночи. Я вас возненавижу, бедный! С ужасом ждали появления декораций. И не напрасно.
– Где первый ряд?
– Вот он, Фаина Георгиевна.
– Этого не будет!
– Но почему?
– Я убегу, я боюсь публики. Я вам аплодирую, но я не буду играть. Если бы у меня было лицо, как у Тарасовой... У меня ужасный нос... Макет великолепный, фантазия богатая, рояль надо купить коричневый...
– говоря это, Фаина Георгиевна отодвигала стулья метра на два в глубину сцены.
– Скажите Фаине Георгиевне, - обращался Варпаховский к помощнику режиссера Нелли Молчадской, - скажите ей, пусть выходит вот так, как есть, с зачесанными волосами, с хвостом. Он все еще имел наивность думать, что кто-то способен влиять на Раневскую. Памятую советы осторожных, он тщательно подбирал слова после прогона: - Все, что вы делаете, изумительно, Фаина Георгиевна. Буквально одно замечание. Во втором акте есть место, - я попросил бы, если вы, разумеется, согласитесь... Следовала нижайшая просьба. Вечером звонок Раневской: - Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне.
– Даю слово, Фаина Георгиевна.
– Скажите мне, я не самая паршивая актриса?
– Господи, Фаина Георгиевна, о чем вы говорите! Вы удивительная! Вы прекрасно репетируете.
– Да? Тогда ответьте мне: как я могу работать с режиссером, который сказал, что я говно?!

***

– Кино - заведение босяцкое.

***

О своих работах в кино: "Деньги съедены, а позор остался".

***

– Сняться в плохом фильме - все равно что плюнуть в вечность.

***

– Получаю письма: "Помогите стать актером". Отвечаю: Бог поможет!

***

– Когда мне не дают роли, чувствую себя пианистом, которому отрубили руки.

Глава III

Искусство, или Месса в бардаке

– Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим,требует капризная молодая актриса.
– Все будет настоящим, - успокаивает ее Раневская.
– Все: и жемчуг в первом действии, и яд - в последнем.

Раневская всю жизнь мечтала о настоящей роли. Говорила, что научилась играть только в старости. Все годы копила умение видеть и отражать, понимать и чувствовать, но чем тверже овладевала грустной наукой существования, тем очевиднее становилась невозможность полной самореализации на сцене. Оказалось, нет для нее ни Роли, ни Режиссера. Роль не придумали. Режиссер не родился.

***

Увидев исполнение актрисой X. роли узбекской девушки в спектакле Кахара в филиале Моссовета на Пушкинской улице, Раневская воскликнула: "Не могу, когда шлюха корчит из себя невинность."

***

Раневская хотела попасть в труппу Художественного театра. Качалов устроил встречу с Немировичем-Данченко. Волнуясь, она вошла в кабинет. Владимир Иванович начал беседу - он еще не видел Раневскую на сцене, но о ней хорошо говорят. Надо подумать - не войти ли ей в труппу театра. Раневская вскочила, стала кланяться, благодарить и, волнуясь, забыла имя и отчество мэтра: "Я так тронута, дорогой Василий Степанович!" холодея произнесла она. "Он как-то странно посмотрел на меня, рассказывает Раневская,- и я выбежала из кабинета, не простившись". Рассказала в слезах все Качалову. Он растерялся - но опять пошел к Немировичу с просьбой принять Раневскую вторично. "Нет, Василий Иванович,сказал Немирович,- и не просите; она, извините, ненормальная. Я ее боюсь."

***

Однажды, посмотрев на Галину Сергееву, исполнительницу роли "Пышки", и оценив ее глубокое декольте, Раневская своим дивным басом сказала, к восторгу Михаила Ромма, режиссера фильма: "Эх, не имей сто рублей, а имей двух грудей".

***

Осенью 1942 года Эйзенштейн просил утвердить Раневскую на роль Ефросиньи в фильме "Иван Грозный". Министр кинематографии Большаков решительно воспротивился и в письме секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову написал: "Семитские черты Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах".

***

В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел "Гамлета" у Охлопкова.
– А как Бабанова в Офелии?
– спросила Фаина Георгиевна.
– Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний...
– Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в климаксе,съязвила Раневская.

***

Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Она на сцене, а он в зале, за режиссерским столиком. Охлопков: "Фанечка, будьте добры, станьте чуть левее, на два шага. Так, а теперь чуть вперед на шажок". И вдруг требовательно закричал: "Выше, выше, пожалуйста!" Раневская поднялась на носки, вытянула шею, как могла. "Нет, нет,- закричал Охлопков,- мало! Еще выше надо!" "Куда выше,- возмутилась Раневская,- я же не птичка, взлететь не могу!" "Что вы, Фанечка,- удивился Охлопков,- это я не вам: за вашей спиной монтировщики флажки вешают!"

***

– Приходите, я покажу вам фотографии неизвестных народных артистов СССР,зазывала к себе Раневская.

***

– Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила "Вишневый сад".
– Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первое действии.

***

– У Юрского течка на профессию режиссера. Хоть актер он замечательный.

***

"...Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление! В театр вхожу как в мусоропровод фальшь, жестокость, лицемерие. Ни одного честно го слова, ни одного честного глаза! Карьеризм подлость, алчные старухи! ...Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире. ...Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле "потеряла стыд" - ничего о себе не знаю. ...С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней. Терплю даже Завадского" (Из записной книжки)

***

Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и он попросил актеров о том, чтобы, если Раневская еще раз опоздает, просто ее не замечать. Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна: - Здравствуйте! Все молчат.
– Здравствуйте! Никто не обращает внимания. Она в третий раз: - Здравствуйте! Опять та же реакция.
– Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу.

***

– Доктор, в последнее время я очень озабочена своими умственными способностями,- жалуется Раневская психиатру.
– А в чем дело? Каковы симптомы?
– Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным...