Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов
Шрифт:
И получается следующая картина: есть город, а в нем параллельно существуют два центра духовного притяжения: собор и епископ, с одной стороны, и аббатство в пригороде — с другой. И вот тут важно заметить следующее: монахи как бы не городской клир и епископу подчиняются не слишком охотно. А потом, в ходе Клюнийской реформы, дойдет и до того, что монастыри захотят подчиняться напрямую Папе, минуя местного преосвященного. Да, до этого еще не дошло, но конфликт интересов уже наметился.
И города начинают создавать свои кладбища, выделяя для них ту же самую территорию, которую выделяют аббатства в пригороде: сам храм и церковный двор. Ведь страха перед мертвыми и античного брезгливого отношения к ним уже нет. Но чтобы здесь, в городе, начали хоронить, нужны мощи святых.
Мощи покупались, их получали в дар, и, что важно, тех своих умерших, которые могли претендовать на святость и быть позже канонизированными, перестают хоронить на кладбище аббатства и предают земле в черте города.
В качестве иллюстрации не могу не привести историю святого епископа Ведаста Аррасского, он же святой Вааст или Гастон. История сия приключилась в 540 году. Когда этот достойный епископ опочил в своем кафедральном городе — в Аррасе, носильщики не смогли поднять носилки с его телом. Что-то мешало им вынести его из городского храма и отнести за город, чтобы упокоить на общем кладбище. Видя происходящее, клирики, служившие мессу по покойному, обратились к нему со словами, смысл которых заключался в том, что если епископ столь явно демонстрирует свое нежелание быть похороненным за городом, то не угодно ли ему будет остаться внутри города и обрести покой под плитами родного собора. После этого вопрошания носильщики вновь подступили к своей ноше и без труда подняли ее. Ведаста, впоследствии канонизированного, захоронили в храме, вокруг храма выросло кладбище. Историки очень по-разному трактуют это событие. Критически настроенные слуги Клио настаивают на том, что носильщики были куплены и устроили спектакль, менее критично настроенные допускают возможность чуда. Как судить об этом будете вы — исключительно ваше дело. Железных доказательств не имеет ни одна из версий.
Иаков Ворагинский в «Золотой легенде», агиографическом и легендарном сборнике середины XIII века, описывает весьма чудесную кончину и погребение сего мужа, не упоминая случай с носилками:
«На сороковой год своего епископства, обратив многих к вере словом и делом, Ведаст увидел огненный столб, нисходящий с неба на его дом. Рассудив, что кончина близка, святой вскоре упокоился в мире в лето Господне 550-е. Когда переносили мощи Ведаста, ослепший по старости Авдомат опечалился, поскольку не мог увидеть Святые Дары. Слепец тотчас прозрел, но затем по своей молитве вновь утратил зрение».
Нам же здесь интересна не возможность или невозможность чуда, а сам факт того, что история фиксирует оставление тела очень статусного покойного в городе, что создает место под покровительством святого, которое притягивает к себе тех, кто захочет упокоиться рядом с ним. И да, не стоит забывать про паломников, у которых теперь появится лишний повод зайти в город, а не удовлетворяться одним лишь аббатством рядом.
Так возникли и развивались городские и пригородные кладбища раннего Средневековья. Те же некрополи, рядом с которыми не воздвигли церквей, пришли в запустение. Камни и саркофаги с них будут перенесены на новые кладбища. А о них самих будут вспоминать только во время эпидемий, чтобы рыть там страшные рвы братских могил.
А о том, как выглядели кладбища Высокого Средневековья и его Осени, наша следующая глава.
Глава 5. Средневековые кладбища
И вот мы наконец ступим на землю средневекового кладбища — того самого, эталонного. Но мы посетим не кладбище раннего Средневековья времен Каролингов и их косматых предшественников. Нет, перед нами кладбище нашей любимейшей из эпох — эпохи каменных замков и готических соборов. Соборов, которые высились над городами, ибо иначе и быть не могло. И сейчас нам невероятно интересен именно средневековый городской собор, так как кладбище — его неотъемлемая часть.
Каждая эпоха любопытна исследователю своим отношением ко времени и пространству: тем, как люди воспринимали окружающий их мир, как они представляли себе течение лет — линейно или циклически. Какими смыслами они наделяли видимую реальность и с какими целями изменяли ее. И нам, исследователям XXI века, очень важно понять мышление людей прошлого. Оно и само по себе ценно, и помогает взглянуть на наше собственное представление о мире с другой точки зрения, подчас довольно неожиданной.
Проиллюстрирую. В труде «Цивилизация средневекового Запада» великий историк Жак Ле Гофф пишет, что наше, современное представление о прекрасном пейзаже сильно отличается от представления средневекового человека. Мы воображаем девственную природу, не тронутую плугом пахаря и топором лесоруба, а для человека той эпохи прекрасный пейзаж был, наоборот, синонимом максимально упорядоченной природы, далекой от первозданной дикости: ровные линии возделанных полей, аккуратные сады, крестьянские домики, мирно пасущийся скот, мельница у реки. И если мы читаем в некоем средневековом труде слова о прекрасной долине, мы, по мнению Ле Гоффа, должны себе представить именно такую пасторальную идиллию.
И конечно, нам важно понимать, как люди Средневековья воспринимали свой город и те места, которые его и делают городом: стены, храм, торг. Особенно нам интересен храм: что именно он символизировал для европейца Высокого Средневековья.
Начнем с того, что город для человека той эпохи был немыслим без храма. Всякий город есть символ и образ Civitas Dei — града Божьего по Августину, следовательно, он должен иметь зримое воплощение связи земного мира с миром небесным, дивинным. Храм символизирует устремленность жителей этого места, их конечную цель. Вообще, для мыслителей XII–XIII веков характерно такое восприятие мира, в котором всякая вещь и всякое место не только вещь и место сами по себе, но и обязательно что-то символизируют.
Инициал G с изображением святого Августина и града Божьего
Средневековая миниатюра, ок. 1470. The New York Public Library
Символом становится и здание, его размер и расположение относительно иных строений. Ришар Сен-Викторский, французский философ, богослов и учитель XII века, писал: «Маленькие здания означают жизнь супружескую, большие — жизнь в воздержании, огромнейшие — жизнь в сохранении девства». Обратите внимание, он не придает особого значения утилитарности, ведь большое должно символизировать величие. А для него как для клирика величие есть служение Богу. По этой причине монастыри и храмы должны быть самыми большими зданиями в городе. Остальные строения по своему сакральному значению сильно проигрывают: они служат для ремесла, семейной жизни и торга. Единственные места, которые для богословов символически столь же оправданы, сколь и храм, — это стены, башни и ворота, так как они ограждают город от дикарей и варваров, а Церковь — от варваров и язычников.
Но сам город, по мнению Ришара Сен-Викторского, «вмещает в себе и Вавилон, и Иерусалим», а это продолжение идей Августина о граде Божьем, который находится на пути к Небу сквозь град Земной.
Да, мы упоминаем так много богословов не потому, что нам этого захотелось, а потому, что сам храм и его место в городе — совместный труд ремесленника и ученого-теолога, при этом первый выступал лишь руками второго. По этой причине нам важно, что думали люди Церкви. Кроме того, ремесленники в массе своей не оставили после себя текстов, в отличие от клириков, которые писали много. Так что тексты богословов дают нам для понимания места храма в сознании жителя средневекового города не меньше, чем сам храм.
Разверну мысль о том, что храм — это результат совокупного труда ремесленника и богослова. Августин, цитируя «Книгу премудрости Соломона», повторял, что Господь все расположил мерою, числом и весом, следовательно, храм должен быть соразмерен, симметричен и гармоничен. Наилучшими примерами такой идеальной гармонии считаются собор в Солсбери и собор Святого Ремигия в Реймсе.
Собор Солсбери со стороны епископского двора
Джон Констебл, ок. 1825. The Metropolitan Museum of Art
Вот как собор Святого Ремигия описывает исследователь Кристофер Уилсон:
«Клирос реймского собора относится к наиболее выдающимся примерам тринитарной символики в готической архитектуре: цифру 3 обыгрывают его тройные окна, освещающие каждый из трех ярусов центральной апсиды, а количество арок, умноженное на число ярусов клироса, составляет число 33, которое является числом лет земной жизни Христа».