Чтение онлайн

Гамлет и Горацио на кладбище

Эжен Делакруа, 1835. Stadel Museum

Да, могильщик жил в каморке на самом кладбище и был не только тем, кто копает могилы, но и сторожем. Ведь кладбище отнюдь не пустовало. Там находилась каменная и весьма основательная кафедра проповедника, так что Слово Божие и размышления клирика на тему этих слов звучали для заинтересованной аудитории весьма часто. А если проповедник был хорош, то прийти послушать его могли несколько десятков, а то и сотен человек. Сотни, конечно, редкость, но десятки — число вполне ожидаемое. Особенно для огромного кладбища Невинноубиенных. Но большие сборища бывали там и по вполне светским поводам, например собрание того или иного цеха могло проходить на кладбище. И здесь интересный и чисто средневековый момент. Одно и то же место могло наделяться разными значениями. Помните, что кладбища занимали не пустырь, а церковный двор? Так вот, почтенные мастера могли собраться в храме своего небесного покровителя, отслужить литанию или даже мессу своему патрону, а потом выйти на воздух решать насущные вопросы.

Там же могли торговать самым разным товаром: от хлеба до четок, от образков святых и гравюр с душеспасительными сюжетами до духов, перчаток и прочей галантереи. Ведь там, на кладбище, среди плит прогуливались влюбленные, и юный шалопай, разжившись парой лишних монет, мог, придя заранее, купить что-нибудь предмету своей страсти. Или же украсить себя. Там же проститутки могли поджидать клиентов — тех самых юных (или не очень юных, но молодых душой) шалопаев, которых барышни отвергли. Там находили прибежище нищие и воры. Один французский поэт, описывая превратности земного бытия, как-то заметил, что в костер, у которого нищий сушит свои лохмотья, может попасть и твоя кость. Что-то подобное замечал и Шекспир: «Державный Цезарь, обращенный в тлен, пошел, быть может, на обмазку стен». Так что место это было весьма далеким от мира молчаливого и строгого молчания, каким мы привыкли себе его представлять.

Могильные плиты Которского кладбища, Черногория

Личный архив Игоря Лужецкого

Люди городского прево обходили кладбище не из суеверного ужаса, просто кладбище — освященная земля: городская стража там никого не ловила, а представители сомнительных (и откровенно преступных) профессий находили здесь убежище. Нечасто выгоняли их и клирики, так как кладбище — церковный двор: вдруг именно в этот самый миг распутная Рыжая Мадлен не клиента ловит, а слышит голос ангела. Еще минута, и она, громко прокляв подлую жизнь свою, в порыве вдохновения — святого чувства — станет новой Марией Египетской. Так что пусть стоит.

И, пользуясь таким статусом кладбища, там любили встречаться для сомнительных вещей. И не только воры и проститутки. Помните, где Атос назначает д’Артаньяну встречу? На кладбище. Он говорит намеком: «У монастыря Дешо». Но где у монастыря драться? Не на паперти же. А тихое место у монастырей только одно.

Отвлечемся ненадолго. Этот монастырь принадлежал монахам ордена босых кармелитов (фр. Carmes-Deschausses или, если коротко, Deschaus — Дешо) и прославился печальной, но великой славой в годы Французской революции. Революционеры по своей привычке превратили монастырь в тюрьму и принуждали монахов и священников присягнуть Конституции и нации. Но монахи, уже принесшие свою присягу Господу, присягать кому-то еще отказывались напрочь. За что, вместе со священниками храма Святого Сульпиция, они были жестоко убиты прямо на паперти монастырского храма Святого Иосифа.

Закончим на этом с отступлениями и перейдем к символизму кладбища Высокого Средневековья. Итак, собор задает вертикаль всему городу и особенно храмовому пространству соборного ансамбля. А кладбище задает горизонт. Оно являет собой мир материи, которой должно быть искупленной и воскрешенной. И эта иконография кладбища прослеживается в нескольких вещах. С одной стороны, мы видим массу неструктурированной материи, которая ждет своего Творца и Искупителя. И эта материя явлена нам в строгости разобранных человеческих останков. Вот она, лежит и ждет гласа, который обратится к ней, как древле обращался к Лазарю. Это мир полной статики, мир запертого и забытого склада. Да, все лежит ровно и на своих местах, но пока никто не призовет, оно будет недвижимо.

С другой стороны, кладбище — мир постоянного круговорота материального, в христианском понимании этого слова: что-то постоянно происходит, но не происходит на самом деле ничего. Кто-то приходит найти проститутку, кого-то пронзают рапирой за батистовый платок, что-то шумно решает цеховое собрание, кого-то гурьбой колотят за попытку срезать кошель. А кто-то подвернул ногу, попав башмаком в яму от вывороченной плиты. И теперь он сидит на ступенях кафедры проповедника и читает забытые почтенным монахом листы с тезисами, приготовленными к диспуту. И кто-нибудь из них вдруг зацепится взглядом за камни собора и поднимет глаза к небу.

А с третьей стороны, собор и кладбище — средокрестие мирового креста. Храм — вертикаль, влекущая к горнему, кладбище — горизонталь, включающая в себя все дольнее. И что логично, храм и кладбище были для средневекового человека местом пересечения всех миров, то есть мира загробного с миром живых.

Арон Яковлевич Гуревич в своей книге «Культура и общество средневековой Европы глазами современников» приводит удивительные свидетельства того, что люди Средневековья видели духов, которые возвращаются к своим могилам.

Души умерших приходят к живым по нескольким причинам. Они могут встретить человека в Церкви, чтобы предупредить того о скорой и не слишком ожидаемой кончине. Приходят они к родственникам и друзьям, чтобы те успели подготовиться: приступить к таинствам, со всеми примириться, составить завещание, совершить пожертвования.

К человеку дух может явиться и для того, чтобы научить его жить согласно заповедям. Обычно он рассказывает об ужасах чистилища, и эти истории, весьма расхожие, напоминают «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса. Особенно тот момент, когда к Эбенизеру Скруджу является дух его покойного компаньона Марли. И делает он это по-средневековому правильно: в канун большого церковного праздника. Однако у Диккенса дух является не в храме, хотя в интересующую нас эпоху именно там ему было положено находить того, к кому он хочет обратиться. И никаких духов Рождества в средневековых историях не было: являлся дух, повествовал о своих тяжких страданиях, что выпали ему за те же самые грехи, которые свойственны его собеседнику, и удалялся, оставляя человека поразмыслить на церковной скамейке над своим поведением.

Души мертвых могут присутствовать в храме не только ради пока еще живых людей, но и ради себя. Гуревич приводит рассказ некоего священника, который видел, как мертвецы тянули из-под земли руки, когда он служил на кладбище молебен и кропил плиты святой водой. Те же мертвецы отвечали «аминь» в те моменты богослужения, как это делали бы живые. То есть покойники активно, как живые, участвуют в службах, которые служатся за них, и своей активностью демонстрируют небесполезность этих служб.

Приводит он и историю некой монахини, пришедшей утром к храму приготовить все к службе. Когда она открыла двери, то увидела внутри множество людей с пустыми мешками, которых она приняла за паломников. «Странники» объяснили удивленной монахине свое появление в запертом храме тем, что странствуют они уже давно, но все чаще по долине смертной тени, а к живым приходят с мешками, чтобы сложить в них молитвы и добрые дела, которые христиане принесут на мессу за их упокоение.

Но иногда кладбища становятся местом драмы, которая разыгрывается между самими покойными, без участия живых. Был похоронен некий человек, который при жизни злословил ближних. И однажды некий монах, молившийся ночью на кладбище об упокоении «зде лежащих и повсюду», увидел, как тот вылез из могилы, в разодранном саване, с распухшим от ран и язв языком, что свисал у него до пупа. Когда это произошло, из земли поднялся стон и вылезли другие мертвецы. Они стенали, как от боли, и говорили тому: «О, проклятый вовеки! При жизни ты не оставлял нас в покое, осужденный на огонь геенны, дай нам хоть здесь покоя и хоть на этом святом месте не вреди нам своим поганым языком». И это очень интересный момент, живописующий элемент адских мук, который явлен молящемуся отшельнику на земле живых.

Но прежде чем перейти к другим интересным вещам, например к теме, которая известна как пляска смерти, давайте закончим с кладбищем Невинноубиенных. Оно просуществовало почти до самой революции 1789 года. И на нем за пять столетий активного использования было похоронено, по предварительным оценкам, около двух миллионов человек. Места постоянно не хватало, и могильщики рыли общие могилы все глубже и немного в сторону, так что ее отверстый зев по площади был меньше, чем ее дно.

И в 1780-м случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Одна из общих могил прорвалась, иначе не скажешь, на соседнюю улицу, в подвалы домов. Ужас ее обитателей несложно себе представить — не каждый день твой подвал оказывается заполнен сотнями разлагающихся трупов. Кладбище, конечно же, закрыли, хоронить в черте города запретили, а останки начали вывозить в старые римские каменоломни под Парижем. Их дезинфицировали и укладывали так же, как укладывали ранее в костницах. Каменоломни эти открыты для посещения, и если нам более не суждено увидеть само кладбище Невинноубиенных, то парижан, похороненных там, мы можем найти в тех самых каменоломнях. Примерно за полтора года туда вывезли останки почти всех обитателей средневековых парижских кладбищ.