Чтение онлайн

– Василий Егорович, ты как назад возвращаться будешь, постарайся незаметно пробраться. Лишний раз по гостям к хорошим людям ходить не стоит. И ещё, жилеточку я тебе одну дам, ты прямо сейчас примерь её.

– Что за жилетка такая?

– На случай, если фриц ловчее тебя окажется.

– Такая как на вас поддета?

– Почти. Твоя чуток легче будет. Не забывай, когда пешочком пойдёшь, каждый лишний килограмм трижды проклянуть успеешь.

– Спасибо за заботу.

Лопухин облачился в бронежилет, я подтянул, где надо, постучал по пузу для порядка и добавил, видя довольное лицо Васи: - Только особо на жилет не надейся. От винтовки он, может и не спасёт, но пистолетную пулю сдюжит.

– Тогда какой смысл? Фашисты почти все с винтовками. Но, всё равно, спасибо.

– Это не всё. Вместо ППШ, который ты Савченкову отдал, возьмёшь мой автомат.

На стол перед Васей лёг "Бизон-2Б". Показав разборку и вкратце рассказав основные его данные, мы пошли к реке, провести пробные стрельбы. Младший лейтенант расстелил брезент и за минуту опустошил шнековый магазин, стреляя то очередью, то одиночными, словно играясь с курком, отсекая по три патрона, удивляясь лёгкости и простоте оружия. Оно и понятно, разница в весе по сравнению с ППШ существенная, об остальном и говорить нечего. Отстрелявшись, он отсоединил магазин и с моей помощью принялся его снаряжать. Незнакомый, но явно понравившийся автомат, Василий повесил за спину и стал сгребать гильзы в парусиновое ведро, приговаривая:

– Как я понимаю, экспериментальная модель. Небось, стоит как пушка?

– Скажем, чтобы её добыть, самолёта или танка фрицы не пожалеют. А за рацию твою, генерала отдадут.

– У вас, товарищ Наблюдатель, что ни оружие, так сразу понимаешь, отчего его в войсках нет. По мне, так лучше сто винтовок на заводе сделают, чем одну вашу.

– Как сказать, иной раз, такой вот коротенький пистолет-пулемёт, да в умелых руках, гораздо полезнее ста винтовок будет. Знаю, ты можешь возразить, мол, у каждого оружия свои особые возможности, но поверь мне на слово, очень многое зависит от обстоятельств. А они завтра будут таковы, что тебе придётся стрелять очень быстро и противник будет в нескольких шагах, а может, и в ста метрах от тебя. Это, - показывая на "Бизон", - можно под тулуп спрятать, и запомни, солдат, подсознательно не ожидает никакой пакости от людей без оружия. Когда подъедете на станцию, демонстративно держи руки на виду. Про нож на поясе забудь, веди себя, словно к друзьям-товарищам в гости пришёл, и сапёров предупреди, чтоб не учудили чего-нибудь, когда мы с Дистергефтом в немецкой форме появимся. Как только я произнесу: "флигерварнунг", фрицы инстинктивно задерут головы вверх, в поисках самолёта, вот тогда и начнёшь действовать. Всё понял?

– Так точно.

– Тогда до завтра. Передай Силантьевичу, чтобы сена не пожалел. Лошадку в ближайшие дни кормить будет нечем.

Шестого ноября, чёрная "эмка", пропустив на переезде прочухивающий железнодорожный состав, слегка покачиваясь, скрежеща цепями колёс по рельсам, съехала с насыпи, и свернула к станции. Вечерело, непотревоженные ветром облака скапливались на горизонте, сливаясь в гигантскую тучу, готовую поглотить небо и засыпать землю рыхлыми белыми хлопьями. По заснеженному полю струилась позёмка, иногда с протестующем воем вздымаясь вверх, закручивая спирали. У обрезанной двухсотлитровой бочки, с еле полыхающими языками пламени и жиденьким дымком, над которой на самодельном вертеле из шомпола была закреплена распластанная курица, крутилось четверо немцев, держащие в руках бутерброды с салом. Они стукали по спине своего товарища, захлёбывающегося в натужном кашле, и давали советы: "Ду мах дих мех шонен, Михаэль. Да хает ду каин Ойропа (Ты должен больше беречь себя, Михаэль. Это тебе не Европа). Рядом с ними стояла запряжённая в сани лошадь, у хомута которой суетился мужичок с белой повязкой на руке, ремонтируя супонь. Ещё один "белоповязочник" держал животное под уздцы, прислонив свою голову к уху коня, словно успокаивал того. Третий же, разместив на выступающей части броневика стаканы, разливал в них что-то из бутылки. Когда машина медленно подъезжала к саням, немцы уже закусывали, и как только она поравнялась с броневиком, и из салона блеснули погоны гауптмана, недавно кашлявший унтерфельдфебель чуть не подавился куском сала. Не потому, что за рулём был обер-офицер, хотя и его присутствия уже было достаточно для хорошей взбучки, на заднем сидении восседал пассажир с алыми генеральскими петлицами. Не отрывая глаз от вводящих в состояние ступора петлиц, немец судорожно стал поправлять подсумок, опустил воротник на шинели, спохватился, что оставил автомат на броне, рядом с водкой, и, повинуясь вбитому ещё в учебном полку трепету перед плетёными погонами, вытянулся в струнку. Не сговариваясь, солдаты повторили за ним. Разливавший до этого водку полицай, вдруг попятился назад, стараясь скрыться за броневиком и исчезнуть вообще, словно и не было его тут. Чёрный автомобиль проехал чуть дальше, притормаживая у здания станции.

События, которые предстали передо мной, порадовали. Подъезжая, я заметил, что торчащий из-за мешков с песком зенитный пулемёт покоится на треноге в гордом одиночестве с бюстгальтером на стволе. Возле него никого не было. Весь караул собрался у броневика, предаваясь распитию и поеданию привезённых подарков. От подобного разгильдяйства у Клаусовича чуть не слетело пенсне. Такого отношения к караульной службе он не помнил со времён брожения в армии, поддавшейся революционной заразе. Он уже вошёл в роль генерала и собирался устроить разнос, если потребуют обстоятельства, но лишь зло усмехнулся.

– Это не солдаты, - произнёс он, - уму непостижимо.

– Это оккупанты, Петер Клаусович. И ведут они себя как хозяева жизни. Видите, как победы отмечают?

Я вылез из машины, посмотрев сначала на початую бутылку, затем в сторону развивающегося как флаг женского белья и остановил взгляд на вытянувшегося по стойке "смирно" ближайшего ко мне немца. Указав на него пальцем, строго произнёс:

– Унтерфельдфебель, цу мир! Немец живо подбежал и начал представляться по прибытии:

– Унтерфельдфебель Штельцер мельдет зихь ви бефолен, херр гауптман.

Демонстративно принюхиваясь к водочному запаху, я скривился и процедил сквозь зубы:

– Тринкер (пьяница).

Оставив его стоять у крыльца станции, я направился к зенитному пулемёту и сорвал со ствола бюстгальтер. За мешками послышалось шевеление. Правая рука опустилась в карман шинели, и ладонь обхватила рукоять пистолета. Обойдя матерчато-песчаное чудо фортификации, я столкнулся с пулемётчиком, ловко застёгивающим ремень поверх караульного тулупа. В углу, стояла такая же, как возле броневика бочка, на утоптанном снегу разбросана солома, а на скамеечке, прячась за наброшенное сверху грязно-серое одеяло, в стену из мешков вжалась чья-то фигура. Мне были видны лишь валенки, тридцать пятого или чуть большего размера. Детские. Глушитель пистолета упёрся в грудь немцу. Он успел скосить глаза на мою левую руку, схватившую его за воротник и больше ничего. Звука выстрелов практически было не слышно. Ноги пулемётчика надломились, и он стал сползать на заботливо постеленную солому. Не всегда пословицы верны. Видать, не знал немчура, что на каждую хитрую … а вот в того, кто под одеялом я выстрелить не смог. В голове, вроде, как возникла картинка, что пули прошили материю, даже вмятинки на ней появились, но это было не так. Нельзя детей убивать. Ни одна идея, кровная месть или война не стоят того. Развернувшись, я вышел из укрытия, держа руки за спиной, делая вид, что что-то рассматриваю в небе и крикнул:

– Ахтунг! Флигерварнунг!

Одновременно с этой командой, два лязгающих звука затвора и сопровождающие их хлопки от выстрелов, уже не имели значения. Тело унтерфельдфебеля отбросило на крыльцо, и глухая автоматная очередь за углом, слилась с немецким матом. Спустя пару секунд, из здания станции выбежало двое солдат, угодивших под мои прицельные выстрелы. Полуоткрытую дверь попытались захлопнуть изнутри, и я выпустил остаток обоймы в сокращающуюся щель, щербя доски косяка. Быстрая перезарядка, и едва патрон оказался в стволе, как Василий уже без тулупа, подбегает к окошку и бросает в него немецкую каску, отправляя за ней две гранаты. Хлопки взрывов раздаются практически одновременно, стёкла осыпаются и любезно распахнувшаяся от ударной волны дверь приглашает зайти внутрь. Дальнейшее действие мы с младшим лейтенантом отрабатывали не единожды. Сапёры взяли на прицел крыльцо, а мы с Васей пробираемся через окна и сразу падаем на пол. Внутри натуральная каша из разбитой мебели, обрывков проводов, забрызганных кровью листов бумаги. Всё это на фоне клубящегося дыма над потолком, стремящегося скорее покинуть дом с мертвецами. У двери, на спине лежит мужчина в путейском серо-голубом кителе, возле него валяется форменная фуражка, а у меня перед носом чёрная пуговица с потёртым изображением паровоза. Справа от меня, подпирает шкаф немец в белой нательной рубахе и брюках с подтяжками, он держится обеими руками за живот и судорожно хватает ртом воздух. Из рассеченного осколком горла хлещет кровь, и его попытки сделать вздох оказываются предсмертными конвульсиями. Он уже умер, а тело ещё пытается ухватиться за жизнь. Чуть дальше, где на стене висит карта железной дороги, прислонившийся к столу человек с широко расставленными ногами, словно он присел на пол отдохнуть, и склонил подбородок на грудь, только отдых у него похоже вечный. Из раскуроченной головы виден мозг с осколками ослепительно белых костей. Меня чуть не стошнило, как из флигеля раздалась серия пистолетных выстрелов. Кто-то палил наугад, в сторону дверного проёма. Опомнившись, я высунул пистолет за косяк, и не глядя, стал стрелять в ответ. Тем временем Вася кувыркнулся как колобок к столу, и последний немец замолк с коротким всхлипом после длиной очереди, закончившейся сухим щелчком. Вроде всё. Мы меняем магазины и вбегаем в помещение флигеля. В пристройке оборудована казарма. Раньше здесь обитал железнодорожник с обходчиками, а теперь немцы. Вернее, они тоже в прошедшем времени. Два трупа, причём один чуть не вылез через узкое окошко. Про то, что из здания станции можно было выбраться через флигель, я не знал. Атаковал бы я с этой стороны, избежали бы ненужной перестрелки. Но это уже не важно. Контрольные выстрелы и караул железнодорожной станции уничтожен. Надо спешить. С момента начала операции часики тикают, с каждой секундой сокращая отведённое нам время. Я собираю оружие, а младший лейтенант побежал к санкам, пора минировать.

Как только пулемёт Драйзе с запасными магазинами был погружен в автомобиль, мы с Петером Клаусовичем переоделись и уехали к аэродрому. Колёса на переезде забуксовали, я скатился назад и, набрав скорость, буквально перелетел насыпь. Меня всё ещё трусит. Перед глазами до сих пор стоит заплаканное лицо молодой миниатюрной женщины, сестры железнодорожника, найденной мною у зенитчика, и её дрожащие губы, шепчущие: "За что?". Проклятущая война, мать её. Немца своего она пожалела. Брата - нет, он для неё недалёкая сволочь; сдох, и поделом. Жизнь ей личную мешал устраивать. А вот Гоззо, наоборот, хороший и ласковый; домой к себе обещал после войны отвезти, шоколадом и вином угощал. Ну, ни дура? Смотрит на меня, и вдруг, как прыгнет с кулаками. Для неё я убийца, и все объяснения не стоят ничего, пустой звук. Да и не собирался я объяснять. Горбатого только могила исправит. Выстрелил я в неё, а сейчас и не знаю: правильно я поступил или нет. Не пустили бы мы к себе домой фашистскую гадину - не случилось бы этого, а так … Конечно, я очень далёк от мысли изображать из себя невинного агнца: в той жестокой ежедневной борьбе за жизнь, которая идёт по всей Смоленщине, агнцев не осталось - вымерли.

Отъехавшую "эмку" бойцы проводили осуждающим взглядом. Просто так, расстрелять женщину, пусть и спутавшуюся с врагом, в их понимании - сродни чему-то ужасному. Один из сапёров с сумкой на груди и немецкой каской на голове (для маскировки) стал накладывать скобки на рельсы, вставляя в специальное незамысловатое крепление тротиловые шашки: большую и малую, подбивая их деревянным клинышком, чтобы прилегали плотнее. Шестьсот грамм на одну закладку, больше не надо. Даже таким малым зарядом рельс будет повреждён и его придётся менять или сваривать термитом. А чтобы разорвать на куски, пятью кило не обойтись, но у нас столько взрывчатки нет. За полчаса было поставлено два десятка мин с идущими от них проводами, и в случае подрыва сто двадцать метров железнодорожного полотна уже негодны, что означает сутки простоя на участке между Рославлем и Починками. Пусть, это произойдёт не на стратегически важной дороге, но и не на поросшей же мхом и бурьяном узкоколейке совершается диверсия. Каждые два часа здесь составы проходят. Много это или мало? Сложно дать полную оценку. Одно я знаю точно, завтра на каком-то участке фронта противник останется без подкрепления, снарядов, патронов и многого того, что так необходимо для ведения наступления. Значит, красноармейцам в окопах, хоть на одни сутки станет немного легче. И это - наша соломинка на хребет верблюда вермахта.

Второй сапёр в это время заминировал броневик бутылками с зажигательной смесью, пока Василий освобождал его от оружия. Любое открытие дверцы люка привело бы к немедленному подрыву инициирующего заряда, что повлекло бы за собой воспламенение содержимого в бутылках. А уж после такого теплового воздействия ни одна ремонтная мастерская бронетехнику не примет. Аналогично поступили и с водокачкой. По своей сути, это бревенчатый домик в два этажа с тысячелитровой ёмкостью и гофрированным шлангом-выстрелом вместо гидроколонны сверху, да помпой для забора воды с запасом антинакипиновых брикетов снизу. Взрывать его без смысла. Проще поджечь, только вот костерок сейчас абсолютно лишний. От станции до аэродрома недалеко, на улице уже темно и демаскировка только помешает пулемётчикам Савченкова. Всё должно быть сделано вовремя. Сапёр это знает, поэтому оставшиеся бутылки с КС соединены с последним двухсотграммовым брикетом тротила и замкнуты с остальными зарядами. Провода собраны в жгут и подключены к нехитрому устройству с пузатым будильником. В двадцать часов тридцать пять минут, то есть через четверть часа батарея замкнётся, и электрический ток побежит по проводам, на электродетонаторы. Все заряды взорвутся одновременно, так, по крайней мере, должно быть. А пока, нахлёстывая лошадку, партизаны-подрывники направились в сторону Васьково, где недалеко от ложной взлётной полосы соединятся с основными силами. К этому времени, в точке сбора, Савченков уже должен выставить заслон из автоматчиков, на случай преследования или внезапного действия роты охраны ложного аэродрома. Вероятность такого события минимальна, охрана не имеет права покидать вверенный ей объект, но кто знает, что может взбрести в голову её командиру? Вдруг, на такой вариант у него предусмотрена какая-то директива. Так что, говоря: "бережёного бог бережёт", это именно на этот случай. Тем не менее, как не спешили подрывники, а прибыть на место сбора до начала операции не успели. Полторы версты по дороге и по полю это разные вещи.